3
0Как же! Уважаемые люди станут интересоваться, чем Сергей занимается, а на это требовался достойный ответ.
Того, что он учится в ""мамкином"" универе, становилось недостаточно. Это на первом курсе хватило фразы: ""Серега не бездельник. Серега студент"". Уже со второго начались советы и требования пересмотреть уклад своей бессмысленной жизни.
— Как-никак, я тебе все готовое даю! Бери и пользуйся, — продолжал отец уже тише, выверено спокойным тоном. — Четвертый курс. Пора вникать в дела, хоть понемногу.
По идее, на нервы должно давить не меньше привычного отцовского крика.
Точило ли?
Серега пытался и не мог найти внутри себя хоть какой-то отклик.
Ничего.
— Пап, спасибо. Только я сам решу, чем хочу заниматься, — уперто произнес, глядя отцу в глаза.
И Николая Ивановича понесло. Дернув удавку галстука вниз, заорал на всю гостиную.
— Чем это? По бабам таскаться? — лицо красными пятнами пошло. — В этом ты преуспел! К этому у тебя душа лежит! Потаскун, твою мать! Может, тебе еще платить за это станут? Ты спроси!
— Почему сразу по бабам? — негромко откликнулся ""потаскун"".
— А ты думаешь о чем-нибудь, кроме этого? Плаванье — забросил, каратэ — забросил…
— Ну, ты еще припомни бальные танцы во втором классе.
— Умничай, юмори… Давай! Я на тебя через пару лет посмотрю! Интересно, какую песенку ты запоешь…
В гостиную с невозмутимым видом вплыла габаритная краснощекая женщина. Зинаида Викторовна — любимая кухарка отца и по совместительству управляющая остальным домашним персоналом. Поставив на низкий столик разнос с кофейником и вычурными голландскими ""черепками"", она скупо улыбнулась на благодарность хозяина и так же тихо, ни разу не взглянув на Сергея, покинула поле боя.
— По каратэ ведь уже KMCa[1] получил. Плаванье тоже отлично шло. Превосходно. И главное, тебе же нравилось! Для здоровья — хорошо. Что ж тебя затащило-то на кривую дорожку?
— Надоело, — вяло отозвался отпрыск, наблюдая за тем, как отец помешивает кофе.
— Надоело! А по девкам таскаться тебе еще не надоело? Ты там мозолей не натер?
— Бать… — закатив глаза, тяжело выдохнул и скрестил руки на груди.
А в голове как будто часовой механизм запустился. Не нервничал, только строил предположения, сколько еще продлится этот нравственный суд.
— Не погнушался даже с этой тридцатилетней профурсеткой… Мать ее за ногу!
— Почему ты чуть что, к ней разговор сводишь? Год прошел.
— А меня, может, это до сих пор возмущает! Тебе не стыдно ее мужу в глаза смотреть? А мне вот стыдно! Хоть сквозь землю провались… Я в окно, если вижу, что Ракитин выезжает или заезжает — жду, пока отъедет.
— Придумаешь тоже… Ждешь…
— Вот жду! — проорал отец, и глаза его странно заблестели. — Ой, Господи… — безнадежно то ли выдохнул, то ли простонал.
