13
0
Поддержавший меня Санаду ставит меня не на мох, а на пробковый ламинат – экологически чистый, тёплый и всё такое. Марку Аврелию он нравился.
Стискивая ладонь Санаду, оглядываю гостиную с тёмной мебелью и деревом в углу. Дерево это, спиленное в лесу и отшлифованное, здесь устроено для моего бельчонка – дедушка делал, тот самый, что его команде «тост» научил.
Ностальгия щемит сердце…
Вдруг меня так захлёстывает желанием рухнуть на диван перед телевизором и просто повтыкать в какую-нибудь земную ерунду, что ноги подгибаются.
Надеюсь, испытание заключается не в соблазне отдохнуть, потому что мы тут, по ощущениям, уже сутки носимся, и если физически я бодрячком, то морально хочется передышки. Отказаться от неё будет трудно.
Санаду оглядывает комнату. Отмечает и дерево для Марка Аврелия, и журналы эзотерического содержания на столике, возможно даже добротность мебели способен оценить, всё же он был на Земле.
А затем он пристально смотрит в дверной проём, чуть склоняет голову набок. И у меня сердце проваливается в бездну от дурного предчувствия, хотя умом понимаю – это всё иллюзия, что бы Санаду ни увидел там – это иллюзия. И всё же внутренности сжимаются от страха за родных: а если они пострадали? Кто-то умер? Или они меня потеряли и теперь переживают? А что с ними будет, если я умру здесь? Может, их после моего исчезновения больше не дурят магией, и они считают, что я мертва? Им же тогда очень больно сейчас. Всем моим родным.
Санаду сжимает мои дрожащие руки, и только теперь я замечаю, что меня потряхивает.
– Всё нормально, – уверяет он и притягивает мои руки к своим губам, нежно целует. – Это всего лишь иллюзия.
Словно в подтверждение ненормальности происходящего из глубины квартиры раздаётся всхлип, переходящий в вой. Меня пробирает до мурашек, до выкручивающей внутренности тошноты. Но прежде, чем рвануть на крик «Клёпочка!», я вцепляюсь в руку Санаду: разделяться нельзя.
Протаскиваю его за собой в дверной проём, миг судорожно оглядываю прихожую и бросаюсь в кухню, из которой и доносится страшный вой.
– Клёпочка! – надрывается сидящая за столом мама. – Девочка наша!
С одной стороны от неё с остекленевшим взглядом сидит отец, и из глаз его текут слёзы. Дед всхлипывает и шмыгает носом.
– За что же? – подвывает мама. – Такая молодая… за что?
– Родители не должны хоронить детей, – всхлипывает дед и закрывает глаза ладонью, а из-под неё по морщинам сползают слёзы.
Сердце разрывает, дыхания не хватает. Я бросаюсь к родным, но вместо того, чтобы врезаться в стол, прохожу сквозь него, словно привидение.
Привидение я и есть – прозрачное. Нематериальное. Мои родные тут, рядом, им больно, а я ничем не могу помочь. Не могу сказать, что жива.
– Клёпочка наша… – мама облокачивается на стол и прячет лицо в ладонях.
