11
0Спрашиваешь парня на ринге: «Фамилия?» Бедняга дрожит. Губы мельтешат, а не отвечают. Владей собой. Пойду проведаю Бубнова. Он в раздевалке с Пепеляевым. Подбодрю. Может, нужно что.
— Сейчас Кузьмин закончит жим, и давай уходи.
Я облокотился на голую большую стену. Разминочный зал. Перегородка, а там сцена.
В буфетном углу люди невозмутимо пили вино и жевали. Суетились тренеры других команд. Вошли важные господа. Полицейские у входа щелкнули каблуками. Сорвался навстречу служитель. Откуда-то появился президент Международной федерации тяжелой атлетики. Длинный швед. Льстиво улыбнулся и увел господ. Как рассыпанный горох, забегали во все стороны репортеры.
Налегла тишина. Люди сгрудились в проходах.
«Кузьмин на помосте. Тронул гриф на счастье», — догадался я.
Сбоку сидела женщина в тесной облегающей кофте. Курила и целовала украдкой своего соседа в мочку уха.
Из раздевалки примчался Бубнов с врачом и Пепеляевым. Приросли к перегородке.
В буфете позванивали стаканы и беседовали люди.
Тишина налегла плотнее.
Тяжелый удар в пол. Вскрик.
«Не выжал. Бросил штангу, — понял я. — Все! Проиграет Бубнову».
Часы показывали двенадцать. «Уснуть бы поскорее», — мелькнула мысль.
В коридоре меня окликнул незнакомый человек.
— Желаю успеха, — сказал он на ломаном русском языке, — Я «Рот-Фронт», — и он поднял руку. — Я не против своих, но вы должны победить. Клянусь, это так! Встретите в Сибири майора Соболева — передайте: «Бывший ефрейтор Макс Шеве помнит его слова».
Я пожал шершавую ладонь.
Поразил чистый воздух на улице. В зале он прокуренный и пропитой, как в баре перед закрытием.
Я не спеша брел в олимпийскую деревню. На втором этаже корпуса советской делегации моя с Кузьминым комната.
«Необыкновенны звезды! — думал я. — Там души умерших».
Мне нравились красивые легенды.
Из зала, этого котла страстей, сразу в другой мир. Здесь никакого дела до штанги и золотых медалей. Земля, звезды, вечер — все величественно и спокойно. Несуразными кажутся и спорт и тщетные усилия маленьких человечков.
От звезд к глазам, преломляясь, неслись нити голубого света, будто колонны вечного мира. Я прищурился, чтобы удержать нити.
Томно скользили автомобили, зачарованные небом и звездами. Попыхивали моторы. Уютно светились приборы. Машины увозили с собой музыку в приемниках, блаженные улыбки и безразличные взгляды пассажиров.
У входа в олимпийскую деревню в баре из стекла и света танцевали рок.
Я шел и напряжением каждой мышцы ощущал свое тело. Ощущал, какое оно сильное, послушное, поворотливое.
В комнате было тихо. Словно остановилась жизнь. Я растворил окно. И маленькие шумы заполнили комнату.
Я поднял со стула письмо. Вечером мне передал его незнакомый французский журналист.
Писал приятель из Парижа:
«...
