Эм + Эш. Книга 2

Потому что сразу понял, ещё в первый же вечер их знакомства, что он не любит его дочь, хотя тот играл вполне убедительно. Позже — только каждый раз снова и снова в этом убеждался. Ну а когда появилась та официантка… все малейшие сомнения окончательно отпали. Сергей Петрович до боли стиснул челюсти. Кулаки инстинктивно сжались. Как же наверняка страдала его бедная Ника! И до сих пор страдает…

С Шаламовым он просто потолкует. Пальцем его не тронет, раз уж дал слово Нике. Да мордобоя и не понадобится, убеждать он прекрасно умел и на словах.

Но… разговор не состоялся. Паршивца не было дома. Сама ситуация казалась Сергею Петровичу абсурдной — он — Он! — не погнушался, приехал к нему сам и ломится в закрытую дверь, словно какой-то загулявший муж-подкоблучник, которого стерва-жена не желает пускать домой. В бессильном раздражении он крепко саданул ногой по двери и пошёл к лифту. Даже гадать не надо — и так ясно, где и у кого этот сучонок. Что ж, придётся Сергееву или его ребятам ещё раз подежурить у подъезда этого щенка, и как только тот вернётся… Веронику же он упросит остаться ещё на одну ночь, не возвращаться к этому блудливому поганцу.

Шаламов разминулся с Гайдамаком всего на каких-то пятнадцать минут. Приди тот пораньше и застал бы его. Но пока отец Ники тарабанил в дверь, Шаламов зяб на автобусной остановке, пытаясь выяснить у прохожих, какими путями-маршрутами проще добраться до «Узловой». Находилась она в промзоне, где он не то что не бывал ни разу, но даже смутно не предполагал, где это может быть, но язык, как известно, и до Киева доведёт.

— Почти вовремя, — хмыкнул Дёмин с ехидной улыбкой, когда Шаламов выпрыгнул из переполненного автобуса на обочину, — а я уж думал…

Но мимо пронеслась, грохоча, фура, заглушив конец реплики, наверняка едкой, на которую, впрочем, Шаламов всё равно, скорее всего, не отреагировал бы. В таком благодушном настроении он простил бы любую колкость.

— Ты чего так светишься? — с лёгким недоумением поинтересовался Дёмин.

— Тебе рад, — улыбнулся он ещё шире.

Не рассказывать же ему про Эм, хотя наверное, он и впрямь выглядел глупо и сейчас, и когда трясся в битком набитом автобусе, и когда торчал на продуваемой всеми ветрами остановке, блаженно улыбаясь всем и каждому. С той самой минуты, как они расстались с Эм — около часу дня, когда он подвёз её к ресторану, — эта дурацкая улыбка как прилипла и не сходила с лица. Всё вокруг виделось ему радужным и прекрасным: и серое, затянутое тучами небо, и суетливые, усталые, простуженные люди, и ленивые голуби, снующие под ногами, и вот этот самый Дёмин, угрюмый, язвительный одногруппник, чьё имя он даже припомнить не мог.

Время до обеда они с Эм провели вместе, он бы вообще от неё не оторвался, если б не дурацкая эта её работа.