9
0Он не хотел рассказывать ей ни про историю с угоном и изнасилованием, ни про дневник, ни про что. Зачем, думал, копаться в прошлом и отравлять настоящее. Но слово за слово и как-то выложил всё начистоту. И стало вдруг на удивление легко, точно часть груза сбросил. Эм хоть и всплакнула, но простила его, да ещё и поблагодарила не понять за что.
«Я теперь понимаю, и мне от этого гораздо легче, — сказала. — Нет ничего хуже, когда не понимаешь».
А затем рассказала про Горяшина. Вот это был удар. И шок. Какой же он беспросветный идиот… А Эм его ещё и успокаивала!
Потом он отвёз её к ресторану, отпускать не хотел. Но оставалось лишь ждать завтра и снова считать часы, только теперь в обратном порядке. Но всё же как ему хорошо! Как изумительно!
— Ты бы ещё во фрак вырядился, — скривился одногруппник, скептически оглядев Шаламова, его синие джинсы и светло-серую ветровку с кучей кармашков. Сам он был одет в тёмную спецовку и грубые суконные штаны.
— Ну извиняй, партайгеноссе, робы дома не держу. Куда нам?
— Туда, — махнул рукой Дёмин в сторону производственных сооружений, видневшихся поодаль за бетонным забором. — Никогда, что ли, в сортировке не был?
— А что, каждый уважающий себя мужик должен хоть раз побывать в сортировке? — веселился Шаламов.
— Ты случаем не под кайфом? — приостановился Дёмин.
— Ага, дунул гидропона, чтоб резвее работалось. Да остынь, просто кайфовое настроение.
— Ну-ну, погляжу я на тебя потом, — пошагал дальше Дёмин. Оглянулся, скривился: — Не боишься испачкаться-то?
— Ничего, отмоюсь. Слушай, пролетарий, почему у тебя всегда такое лицо?
— Как будто у тебя ж*а болит. Будь проще — жизнь прекрасна!
— Это ты от прекрасной жизни, я так понимаю, пошёл грузить вагоны? — хмыкнул Дёмин.
— Одно другому не мешает, — цвёл Шаламов.
Дёмин промолчал, но посмотрел на него, как на блаженного.
«Ну и чёрт с тобой, — решил Шаламов. — Охота грузиться — грузись».
— А ты, гляжу, везунчик, — хмыкнул Дёмин. — Не успел прийти и сразу на цемент попал.
— Это значит — что? — не понял Шаламов.
— То и значит — цемент будем разгружать.
Разгружали вагоны впятером вместе с ещё одним пареньком и двумя мужиками постарше. Первый вагон разгрузили довольно живо, дышалось только тяжело — цементная пыль стояла столбом. У мужиков были строительные маски, Дёмин поднял ворот свитера. Шаламов же наглотался пыли, так что в груди встал ком, в носу саднило, в горле першило, глаза жгло. После двух часов разгрузки ноги и руки тряслись, как у жалкого паркинсонщика, и спину ломило нещадно. Ещё через пару часов он двигался просто механически, на автопилоте, ни о чём не думая, бессмысленно глядя перед собой остекленевшими глазами и не чувствуя ни рук, ни ног.
