4
0Иногда и она мимолётно поглядывала на него. Он это чувствовал, потому что кожа тотчас покрывалась мурашками.
Чёртов вечер никак не заканчивался. Каждая минута, казалось, растянулась до бесконечности.
— Филе-миньон — прямо объедение, — нахваливала блюдо Вероника, пытаясь сгладить обстановку. — Эдик, а тебе как?
— Что да? Понравилось?
— Да. — Он и вкуса-то еды не чувствовал, и ел с трудом, практически давился.
Разговоры он не слышал, потому что против воли все органы чувств сосредоточились на Эм. Как долго, как сильно он хотел её увидеть. И вот она в двух шагах, а он не может к ней подойти — это же какой-то абсурд!
— А я бы тоже съездила на Мальдивы, — мечтательно произнесла мать. — Завидую я вам. По хорошему, конечно. Но когда мы с Лёшей поженились, ни о каких Мальдивах и мечтать не могли, правда?
— Мы в поход ходили, — хохотнул отец. — А что, разве плохо было?
— Так сходили, что Эдька появился, — кокетливо хихикнула мать. — Может, и вы с Никой нашему примеру последуете, а, Эдик?
Она специально всё это говорила, для Эм, понял Шаламов. Чтобы она узнала, что у него другая, что они скоро поженятся. Ну и для него, конечно же. Типа очнись и вспомни, зачем ты здесь и кто с тобою рядом. Он и вправду об этом совершенно забыл. Никогда в жизни мать его так не раздражала, как сейчас. Никогда в жизни ему не было так мучительно стыдно, как сейчас.
— Не то чтобы я против, — засмеялась Вероника. — Я даже совсем не против, но Эдик, по-моему, сам ещё как ребёнок. И этот мотоцикл его… прямо любимая игрушка…
— Не стойте столбом, — снова стал цепляться к Эмилии Гайдамак. — Не видите, что ли, грязные тарелки? Зачем тогда вы здесь? Уберите всё сейчас же! И это называется вип-обслуживание!
Эмилия стала торопливо и неловко составлять тарелки на поднос. Шаламов пожирал глазами её руки. Пальчики эти тонкие… На виске у неё просвечивала маленькая голубая жилка. Он, оказывается, так хорошо помнит эту жилку — он целовал её. И крохотную родинку на скуле тоже. И губы… В груди щемило нестерпимо.
— Да не говорите, Сергей Петрович! — подхватила мать. — Наберут тут всяких, а приличные люди должны страдать…
— Да что вы все к ней прицепились? — выпалил вдруг Шаламов, вскакивая из-за стола, за которым тотчас стало тихо.
— Эдик! — ахнула мать.
Но он её не замечал, он прожигал взглядом Гайдамака.
— Что она вам сделала? Какого чёрта вы весь вечер… — потом вдруг резко смолк, рвано вдохнул и добавил уже почти спокойно: — Знаете, вы не её унизили, вы себя унизили.
— Сядь, — процедил Гайдамак. — Заткнись и сядь.
Шаламов смерил его уже не злым, а каким-то полунасмешливым взглядом, потом коротко посмотрел на Эм с невыразимым отчаянием и, не говоря ни слова, решительно направился к дверям. Вероника поспешила следом.
