3
0Еле сдержался, чтобы не отпустить по этому поводу язвительную шутку, но решил уйти величественно и молча, как и подобает победителю. Только вот совершенно очевидно, что пацан действительно не при делах. Неужто всё-таки случаются такие совпадения?
— Ты ведь Полянская! — негодовал Шаламов. Так неловко он себя давно не чувствовал, хоть сквозь землю провались.
— Я по мужу Полянская, — Нику потряхивало от нервного смеха.
— По мужу? По какому ещё мужу? Ты ведь говорила, нет у тебя мужа и не было!
— Ну, на самом деле, был. Давно. Мы развелись. Там всё так плохо было, что мне просто не хотелось о нём говорить.
— Мне-то, конечно, об этом знать необязательно. Что, смешно? Ну, смейся, чо. Я ж тут вас так развеселил. Почему нельзя было представить нас по-нормальному, а? Почему ты не сказала, что Гайдамак и есть твой отец? Я ж как-то уже упоминал про него недавно, почему ты ничего тогда не сказала?
— Да я как-то не подумала… Стой, ты куда?
— Домой, конечно, — Шаламов, присев, решительно шнуровал кроссовки.
— Почему домой? — расстроилась Вероника. — Ты что, обиделся?
— Нет. Я что, девочка — обижаться? Да и на что мне обижаться? — он выпрямился, взял с банкетки куртку. — Сам виноват, меньше надо языком трепать, больше головой думать. Я давно себе это говорю, но, видно, тупой, никак не усвою.
— Давай я тебя хотя бы довезу?
— Нет-нет, спасибо, уж как-нибудь сам.
Вероника хотела остановить его любым способом, но не в ноги же кидаться. Да это и не даст ничего. Он лишь подумает, что она истеричка. Впрочем, истерика уже и так подступала. В груди нарастала дрожь, дыхание перехватывало, внутри трясло.
Он оглянулся на пороге:
— Ты извинись за меня перед отцом. Я правда не хотел…
И он ушёл. Ушёл! Вероника сползла по стене на корточки и тихо завыла.
Такой её и застал отец. Дома Сергей Петрович места себе не находил, терзался смутной тревогой, прислушивался к звукам в другой половине дома, но звукоизоляцию здесь сделали на совесть. Не выдержал — плеснул себе виски, хотя взял за правило среди недели не пить без особой надобности. Виски приятно обжигал, но облегчения не приносил. Сергею Петровичу казалось, что он повёл себя как-то не так. Что своим вмешательством испортил нечто хрупкое и важное для Ники, хотя перебирая в уме все свои слова, не находил чего-то уж такого катастрофичного.
Почему же ему так не по себе? В конце концов, не он, а его обозвали козлом. Другой бы на его месте спустил наглеца с лестницы, а он держался вполне. И если быть откровенным, то он почему-то и не рассердился даже. Опешил — да. Потому что привык к сервильности. Но ни злости, ни обиды не было. И если уж совсем честно, то этот Шаламов не вызывал в нём больше той жгучей неприязни, как вначале, до знакомства.
