Я знаю, что видел

Музыка теплая, обволакивающая, если только это не огонь напитывает музыку жаром. Крещендо начинает свой путь: оно петляет и продирается через первые минуты вступления. Но вдруг.

Глаза как по щелчку распахиваются.

В дверях стоит офицер. Он проверяет, жив ли я, – из-за того, что я понаписал в этой дурацкой анкете.

– Я в порядке! – кричу ему. – Просто, ради бога, дайте поспать.

– Не могу, дружище. Должен проверять тебя каждый час, – отвечает он и уходит.

Так продолжается следующие восемь часов.

К тому времени, как меня вытряхивают из камеры, поспать удалось от силы час. Ополаскиваю лицо в маленькой железной раковине, и вот я уже в фургоне направляюсь в суд. Там меня сажают в другую камеру, где слышно, как заключенные по соседству кричат и стучат по дверям. Если верить тому, что они кричат, в этом учреждении весь персонал – пидоры.

В девять тридцать меня пристегивают наручниками к охраннику и ведут по коридору. Замечаю лицо Джен еще до того, как она замечает меня, и, пусть прошло всего несколько часов, я так рад ее видеть, что глаза наливаются слезами.

– Джен, – говорю я и сажусь.

Мои наручники отстегивают. На ней еще один поношенный костюм, но небесно-голубая рубашка под ним придает ей легкости.

– Понятно, – говорю я. – Это ведь хорошо?

– Не совсем, Ксандер. Обвиняемых в убийстве редко выпускают под залог, поскольку уже сам факт убийства – веское основание полагать, что есть риск нанесения вами кому-то увечий, ведь если вы однажды…

– Никакого однажды не было! – восклицаю я и слышу, как мой голос взвивается вверх. – Я не могу сидеть взаперти, Джен. Голова не выдержит. Не могу.

– Знаю, Ксандер. Но проблема в том, что на этом основании обвинение возражает против залога. Говорят, вы представляете угрозу.

Чувствую беспомощность.

– Послушайте, – продолжает она, – я сделаю все возможное, но хотела бы знать, можете ли вы предложить что-либо в качестве гарантии или обязательства со своей стороны?

– Что, простите? – переспрашиваю я, чувствуя, что она ждет от меня какую-то информацию.

– Деньги. Можете предложить какие-то деньги, чтобы помочь обеспечить залог? Или, может, знаете кого-то, кто готов это сделать?

Думаю о Себе, но я не могу просить его после всего, что он сделал. Мотаю головой.

На слушание вызывают только в районе трех часов. Меня, прикованного к девушке-охраннику, ведут по каким-то подземным переходам. Держусь поближе к ней; она радостно щебечет что-то про новости, и тут до меня доходит: мое лицо будет в газетах. Кровь в венах стынет, ладони потеют. Заходим в зал суда, направляемся к скамье подсудимых. Озираюсь в поисках прессы, но ничего экстраординарного в зале суда не происходит. Какие-то люди в париках и мантиях непринужденно болтают друг с другом. Место судьи пустует.