Я знаю, что видел

Я – впереди, бодро утаптывал влажные стебли. Как тот исследователь, что торит дорожку остальным участникам экспедиции. Но, оглянувшись назад, я не увидел там Рори. Сердце екнуло на мгновение, и я повернул назад, ступая по примятой мной же тропинке. Вначале мне подумалось, что он исчез, и меня охватила паника. Но вскоре я заметил его – он сидел прямо на земле и плакал. Я подошел и встал на колени рядом. Помню прикосновение к коже длинных и мокрых стеблей, отпечатки, которые они оставили. По щекам у него струились ручейки слез.

– Палочки, – содрогался от рыданий Рори.

Вот они, рассыпались по траве и размокли. Руки у Рори были в оранжевых пятнах.

– Их больше нет, – рыдал он.

Рори, маленький гений, такой взрослый для своих лет, в тот момент был именно таким, каким и должен быть, не больше и не меньше. Шестилетним мальчиком.

Я взял его пустой пакет и отсыпал в него половину своего.

– Но ведь они твои, – прохлюпал он.

– Я не так уж голоден, – ответил я, помогая ему встать.

Опускается ночь, свет тускнеет. Десять тридцать, говорит табличка. В комнате без окон так подается сигнал об окончании дня. Ложусь на скамейку и натягиваю на голову одеяло. Матрас у меня тонкий, но это далеко не худшая кровать в моей жизни. Кровать не проблема. На улице я бы смог уснуть, даже если одежда насквозь мокрая и набита бумагой, а под головой – лед. Все, что мне нужно, – это уверенность, что багаж моей жизни, будто просыпавшись сквозь дыры в карманах, маленькими кучками лежит у меня за спиной.

Но здесь некуда выбросить труху. Если меня завтра не выпустят под залог, то я, возможно, еще год просижу в тюрьме в ожидании суда. Дурно от одной мысли, что придется сидеть за решеткой под охраной. Ладони липкие, сердце громко стучит. В четвертый раз за вечер мне кажется, что вот-вот случится сердечный приступ. То же чувство, что и когда меня заперли в полицейской машине. Дышу неглубоко и слишком часто.

Проходит. Дыхание снова выравнивается, отчаяние уступает место облегчению, а оно, в свою очередь, новому отчаянию. Я знаю, что переживу ночь, но я не протяну здесь целый год, если только не отключить часть головы. А если двадцать лет? Уже через два года я помру. Или даже меньше.

Они забрали мой пояс (пояс Себа) и мои шнурки (с ботинок Себа). Они думают, я могу повеситься на шнурках. От этой мысли смешно, но смех вдруг встает в горле комом: я знаю, будь у меня эта возможность, я бы задумался над ней. И будь у меня эта возможность, я бы нашел способ.

Снова кладу голову на матрас и принимаюсь дышать как можно ритмичнее, считая вдохи и выдохи. Помогает. Чувствую, будто накинул платок на рот своих мыслей, заткнув их, с шипением затушив, словно свечи.

Закрываю глаза и переношусь в ту ночь к Грейс. Языки пламени облизывают стены, играет пластинка.