На санях

Надо вступить по завещанию в права наследства, а потом предложить мамусе честный обмен: я переписываю всё это советское богатство на тебя, ты же выдаешь мне бумажку для ОВИРа. И живи себе королевой в Лаврушинском, получай вдовьи авторские. Еще и посылки буду тебе из Америки присылать. (В Израиль Мэри, конечно, не собиралась, менять один пруд на другой. Добраться бы до Вены или до Рима, а там — ауф видерзеен или аривидерчи. America, America, may God thy gold refine!48). Маман пораскинет мозгами и согласится. Ей уже за полтинник, скоро все равно выпихнут с хлебного места на пенсию.

— Хорошо быть молодой, — вздохнула мать. — Совмещать приятное с полезным. Парень-то он собой очень ничего, на Жерар Филиппа чем-то похож. Ты гляди только, не увлекайся.

Мэри дернула плечом. Когда она увлекалась?

Как выглядит Жерар Филипп, она представляла себе неотчетливо, это что-то древнее, но Марик на мордашку действительно совсем не кошмарик.

Думать про завтрашний вечер было приятно. То ли муж с женой, то ли брат с сестрой. Смешно.

Начала мысленно составлять программу мероприятия, ощущая приятную тягу в заинтересованных частях тела.

НАСТЯ

Утром Настя опять смахивала слезинки. Пора было положить этому конец.

Мама говорит: «Есть два рода страданий, маленькие и большие. Маленькое страдание нужно просто игнорировать, не удостаивать внимания. Но если тебя что-то мучит сильно, жить с этим не следует. Как с нарывом — или вылечи, или вырежь, не доводи до гангрены».

Настя попробовала игнорировать. Не получилось.

Сравнение с нарывом тут не очень годилось. Больше было похоже на пятнышко, которое сначала едва обозначилось на горизонте, а потом разрасталось, разрасталось и постепенно затянуло тучами всё небо.

Теперь вот брызгает дождем, всё лицо в каплях.

Еще один мамин урок. «Женская сила в терпении, но терпение не означает капитуляции. Не мирись с тем, что тебя категорически не устраивает. Жди правильного момента, когда можно это исправить. Как сделала я с моим именем».

Родители назвали ее Ноябриной, в честь 7 ноября, и мама с детства ненавидела свое имя. Не за то, что оно идеологическое и ты не девочка, а ходячая демонстрация трудящихся — за претенциозность. В человеке не должно быть ничего крикливого, трескучего, говорила мама.

Будь оригинальной и сложной внутренне, не внешне. До тридцати трех лет она оставалась Ноябриной, близкие звали ее Нонной — это имя маме тоже очень не нравилось. Но нарыв она вылечила только после смерти своего отца, который обиделся бы, если б она сменила придуманное им имя. Взяла обычное, простое, которое ей всегда нравилось: Ирина. И постепенно переучила всех называть ее только так, один дедушка Филипп, папин папа, по привычке говорил «Нонночка», и мама с этим мирилась.