12
0
Он придвинулся, разобрал:
— Катя, Катенька, Катя…
Врач просунул пальцы в рукав ее шубы — потрогать пульс.
— Знаете, я всю жизнь, много лет, горевала по Саше, Ане, Маше, Лизе, моим дорогим дочерям, умершим так рано. — Елена Павловна говорила с закрытыми глазами — тихо, но совершенно внятно, будто они сидели не в санях, а в гостиной.
— Вернется? Куда вернется? — спросил Добрынин.
Не услышала.
Ехали вдоль Екатерининского канала, потом по Конюшенному, а больная всё молчала, глаз не открывала.
Добрынин держал ее запястье. Жилка билась медленно, как бывает при обмороке. Еще день, много два, потом агония, думал Аристид Петрович и перчаткой смахивал слезы.
Вот и Дворцовая набережная. Остался короткий проезд до моста — и назад.
Слева желтел фасад Зимнего, справа серебрился простор Невы.
— Я скажу им: «Во-первых, там очень красиво во все времена года, и особенно зимой», — произнес раздумчивый голос.
— Что? — повернул голову врач. — Кому скажете?
Великая княгиня смотрела затуманенными голубыми глазами на реку. Она была во власти какого-то видения.
— Им. Тем, кто сомневается, рождаться или нет. А во-вторых, скажу, там столько всего нужно сделать… Будет трудно, но оно того стоит.
Добрынин придвинулся вплотную — не скажет ли что-нибудь еще.
Нет, не сказала."
