Ложь на крови

Совладав с собой, Михаил спросил:

— Что вы можете сказать о заключенном по имени Захаров Павел Владимирович?

Заключенный пожал плечами.

— Его перевели в лагерь в Полянах в конце февраля.

— Откуда?

Прокопчук немного помолчал.

— Кажется, откуда-то с территории рейха.

— Кажется? — прищурился парень.

— Я говорю то, что слышал от других.

— От кого?

— От капо Резника и Топилина.

— И что же они говорили о Захарове?

Снова пауза.

— Что его прислали из другого лагеря.

— Зачем?

Если про свои преступления предатель рассказывал все как есть, то теперь слова из него приходилось тянуть будто клещами.

Хочет выгородить Захарова? А смысл? Из опыта общения с криминальной публикой Митьков знал, что и среди типов, подобных Прокопчуку, Захарову и иже с ними, действует принцип «каждый за себя». После не столь долгого общения старший лейтенант уже мысленно набросал психологический портрет сидящего перед ним человека: нелюдимый, не сильно обремененный моральными принципами, готовый на все, чтобы спасти свою шкуру или получить выгоду. От Захарова уже точно ничего не получит — ни выгоды, ни вреда. Или все-таки моральные принципы у него есть? Что-то вроде «я не крыса, стучать не буду». Но в этом офицер сомневался. Впрочем, о других «сослуживцах» Прокопчука он пока не спрашивал — речь шла исключительно о самом бывшем лагерном осведомителе. Ну, теперь и о Захарове.

— Вроде бы для вербовки, — выдавил наконец допрашиваемый.

— Для вербовки? Склонять других заключенных к службе у немцев?

— Да.

— И Захаров этим занимался?

Допрашиваемый снова замолчал.

— Послушайте, Прокопчук, — не выдержал Михаил, — не стоит играть в молчанку. Себе вы хуже точно уже не сделаете.

И уж выгораживать своих бывших «приятелей» тоже нет смысла.

Прокопчук, наконец, поднял глаза. Теперь они уже не были пустыми и бессмысленными — в них была тоска и обреченность.

— А в чем смысл? — спросил заключенный. — Все равно у меня так и так билет в один конец.

— Так хоть на тот свет уйдете с чистой совестью, — бросил парень и скрестил руки на груди. — Или слегка очищенной, учитывая, сколько смертей на вашей совести, пусть вы и лично никого не убивали.

— Думаете, бог простит меня. — Губы заключенного скривились, изображая не то усмешку, не то грустную улыбку.

— Ну, об этом не меня, а самого бога спрашивайте. Да и кто вам Захаров? Не друг, не сват и не брат.

— Он мне помог как-то, — признался Прокопчук.

— Помог? В чем?

— Избежать того, чего я не избежал, когда освободили узников лагеря.

— Над вами хотели устроить самосуд? — догадался Митьков.

— Можно и так сказать. В лагерь попали двое уголовников. Не помню, откуда они, но это и не столь важно. Как-то узнали, кто я, ну и решили… Пашка помог мне — убрал их.

— С вашей подачи?

— Нет.