Женщины Цезаря

Во что мы превратимся, если наши законы начнут толковать потомки рабов или деревенщины, не имеющие достойных предков?

Подобный ответ – понимал ли это Целер? – также оскорблял его родственника Помпея Великого. Однако, поскольку никто из присутствующих не был достаточно глуп, чтобы упомянуть данное обстоятельство, это можно было проигнорировать.

– Что ты можешь сделать, Гай? – спросил Луций Цезарь.

– Очень многое. Лабиен, ты извинишь меня, если я кратко повторю то, что говорил тебе вчера, а именно что́ сделал Цицерон. Казнь римских граждан без суда – не главный, а скорее побочный результат.

Настоящее преступление заключается в истолковании Цицероном senatus consultum de re publica defendenda. Я не думаю, что с самого начала подобный декрет был придуман, чтобы сенат или любой другой правительственный орган мог поступать по своему усмотрению и не нести за это никакой ответственности. Это – собственное толкование Цицерона. На самом деле декрет был создан для того, чтобы подавлять кратковременные гражданские волнения. Например, как это случилось при Гае Гракхе. То же самое можно сказать о действии декрета во время восстания Сатурнина. И уже тогда обнаружились его недостатки. Он был использован Карбоном против Суллы, когда тот высадился в Италии, и против Лепида. В случае с Лепидом декрет был усилен конституцией Суллы, которая передавала сенату полную власть во всем, что относилось к военной сфере. И сенат счел мятеж Лепида войной. Сегодня положение изменилось, – сурово продолжал Цезарь. – Полномочия сената опять ограничены тремя комициями. Ни один из пятерых казненных вчера не вел на Рим вооруженное войско. Фактически никто из них не поднял оружия ни на одного римлянина, если не считать сопротивления Цепария на Мульвиевом мосту. А Цепарий мог принять случившееся за разбойное нападение среди ночи. Казненные даже не были объявлены врагами народа. И не важно, сколько аргументов было выдвинуто в доказательство их предательских намерений. Даже теперь, когда они мертвы, их намерения остаются только намерениями. Намерениями, а не конкретными действиями! И разоблачающие их письма – это всего лишь письма о намерениях, написанные до свершения преступления. Кто может сказать, как изменилось бы настроение этих людей после прибытия Катилины к стенам Рима? А при отсутствии Катилины в городе – чего стоило бы их желание уничтожить консулов и преторов? Говорят, что два человека – ни один из которых не был в числе тех пятерых казненных! – пытались войти в дом Цицерона, чтобы убить его. Но наши консулы и наши преторы по сей день здоровы и бодры! Ни царапины! Что же, теперь нас будут казнить без суда только за наши намерения?

– Вот если бы ты сказал это вчера! – вздохнул Целер.

– Я сожалею, что не сделал этого.