Женщины Цезаря

Однако очень сомневаюсь, что какой-либо аргумент смог бы убедить их, коль скоро за дело взялся Катон. Несмотря на призыв Цицерона быть кратким, он ни разу не пытался остановить Катона. Я бы хотел, чтобы он болтал до захода солнца.

– В том, что все пошло не так, вини Сервилию, – бестактно сказал Луций Цезарь.

– Не сомневайся, я виню ее, – коротко бросил Цезарь.

– Если ты собрался убить ее, не вздумай сообщить об этом в письме, – ухмыльнулся Целер. – Намерения теперь вполне достаточно, чтобы лишиться жизни.

– Именно об этом я и говорю. Цицерон превратил senatus consultum ultimum в чудовище, которое способно напасть на любого из нас.

– Я не понимаю, что мы можем сделать сейчас – после того, как люди уже казнены, – сказал Лабиен.

– Натравить это чудовище на самого Цицерона, который, несомненно, в данный момент мечтает заставить сенат даровать ему титул pater patriae, – сказал Цезарь, скривив губы. – Он утверждает, будто спас свое отечество, а я говорю, что отечество вовсе не было в такой уж опасности, несмотря на Катилину и его армию. Если какое-либо восстание и было с самого начала обречено на провал, так это восстание Катилины.

С Лепидом было серьезно. А Катилина – это шутка. Хотя нескольким хорошим римским солдатам пришлось бы умереть, подавляя его игрушечный мятеж.

– Что ты намерен делать? – спросил Лабиен. – Точнее, что ты сможешь сделать?

– Я хочу развенчать саму концепцию senatus consultum ultimum. Понимаете, я попытаюсь привлечь к суду за измену кого-нибудь, кто действовал под защитой этого декрета, – сказал Цезарь.

– Цицерона? – ахнул Луций Цезарь."

"– Конечно не Цицерона. И не Катона, кстати. Слишком рано пытаться предъявлять встречное обвинение против кого-либо вовлеченного в последний инцидент.

Если мы попробуем, нам тоже свернут шею. Для них еще настанет время, кузен, а пока – рано, рано. Нет, мы выступим против кого-нибудь, о ком все знают, что он преступно действовал значительно раньше – и тоже под защитой senatus consultum ultimum. Цицерон помог нам в этом, назвав нашу жертву по имени – Гай Рабирий.

Три пары глаз удивленно посмотрели на Цезаря, но никто не проронил ни слова.

– Конечно, ты имеешь в виду то давнее убийство, – наконец сказал Целер. – Гай Рабирий – один из тех, на крыше курии Гостилия… Но это была не измена.

Это было убийство.

– Закон трактует не так, Целер. Подумай. Убийство становится изменой, когда оно совершено с целью узурпировать законные прерогативы государства. Поэтому убийство римского гражданина, который подлежит суду по обвинению в государственной измене, само по себе предательство.

– Я начинаю понимать, куда ты клонишь, – сказал Лабиен с блеском в глазах, – но тебе не удастся подать этот иск в суд.

– Perduellio не рассматривается в суде, Лабиен.