16
0И лафитник, из которого испил согревающего, тоже эдакий, очень похож на серебро, эмаль разноцветная, и на дне клеймо, «К» и «J», и внизу год, «1891». Такая же история украшала дно подстаканника.
— Сергеевна, а это что такое?
— Как что, посуда. Подстаканник и лафитник.
— Вижу, что не кастрюля. Спрашиваю откуда.
— Мастерская Густава Клингерта, — спокойно объяснила Катерина, — выполнял заказы для фирмы Карла Фаберже.
— Да уж понял, что не «Металлоширпотреб». Я спрашиваю, почему он тут. Не подлежит конфискации, нет? Серебро ведь.
Катерина фыркнула:
— А что полагается, уже конфисковали. Во всем доме ничего лишнего, только домашняя утварь. Хотите — проверьте, милости прошу.
— Ишь как заговорила ты, Катюха, совсем по-другому, — заметил, улыбнувшись, он.
У Сергеевны глазища стали бешеные, из ноздрей чуть ли не дым повалил, руки в боки уперла — ведьма, чисто баба-яга. Но, когда заговорила, голос звучал так спокойно, что даже звенел:
— Изменилась, значит. А я бы на вас, Сергей Палыч, поглядела. Когда только что ты — человек, тебе дела поручают, серьезные, дифирамбы поют, а потом вдруг — раз, и ты на помойке? И все по закону! И все кругом правы! А ребенок твой — в холоде, сырости, и перебиваешься, сидя у сестрицы на шее. Надо молока, а у тебя и ботинок на промен нет! Ты-то лишний кусок не сожрешь — брюхо не взыщет, а если молоко пропадет — ребенок, твой собственный, голодать будет. И все по закону-совести. Те, кто вчера ужами пресмыкались: «Ах, незаменимая! Ах, ценный работник!» — разбежались, как тараканы. Что, подохнет чья-то шлюха без подстаканника? Подавится кто-то, выжрав не из стопки? Какое правосознание мне проявлять? Что честно сдавать? Так хоть, край придет, толканем. Постыдились бы нищету попрекать!
— Сергеевна, да что ты, пошутил я! Мне-то что за дело, что ты…
Тут она разрыдалась, бесшумно, но очень бурно.
Вот это номер. Железобетонная Катька, которая самая умная женщина из всех, — и льет слезы, горькие, злые, как самая обычная баба. Да-а-а-а, как с такой о делах толковать?
Вообще к дамским слезам, то есть к слезам чужих дам, Сергей не был восприимчив. Однако тут как-то так все одновременно совпало: очень жалко стало эту мелкую, ужасно умную, но теперь слабую, несчастную, замотанную Катьку. Только и оставалось, что приобнять и по растрепанной голове гладить, укачивая, как несмышленую девчонку, как Ольгу, которой вздумалось истерить.
— Да ну вас, — буркнула она ему в плечо.
— Ты, прежде чем обижаться, хоть убедись, что тебя обидели, — посоветовал Акимов, — ты что ж, не знаешь?
— Знаю. И все равно.
— Успокойся, Катюша. Черт с этим всем. А сопли и вопли оставь, молоко скиснет.
* * *По тропинке, по которой они недавно проследовали с Соней, он уже ушел довольно далеко.
