0
0
Вообще-то, я имела в виду водку. Ну, пусть будет воды.
Кивком подтверждаю согласие, пока не уверенная, что мне стоит открывать рот. Вечер перестает быть томным.
Так вот ты какой, хороший еврейский мальчик.
Ну, мамочка!
– Тебе в стакан? – он указывает на стоящие рядом стеклянный бокал и умилительную эмалированную кружку с муми-троллем на боку.
Тянет ответить: «Не надо, я так слизну», но я сдерживаюсь.
Кажется, понемногу начинаю приходить в себя.
Или нет.
Герман протягивает мне стакан, и у него вид змея-искусителя, впаривающего Еве яблоко греха.
Наши пальцы соприкасаются, и меня прошивает электрической молнией от пальцев вниз, туда, где все сладко сжимается.
Сердце заходится в волнительном стуке, шумит в ушах и пересыхает во рту.
Почему-то это легкое прикосновение намного более интимно, чем то, когда я подержалась за член.
Мгновение, и насмешка в серых глазах, тая, уступает место чему-то тяжёлому, тёмному, животному. Внутренняя самка уже готова игриво убегать, но не слишком быстро, а чтобы догнал, навалился и сзади…
Ох… Жарко.
Дрогнувшей рукой, я подношу стакан ко рту и жадно пью. Герман скользит взглядом от моих губ по горлу, ключицам и ныряет в скромный треугольный вырез джемпера, где виден лишь намёк на ложбинку.
Словно рукой погладил. Будто откликаясь, у меня напрягаются соски. Даже не буду опускать глаза, чтобы проверить, выщелкнулись ли они на обозрение Бергмана, хотя очень хочется посмотреть на провокационное полотенце. Там должно быть отчётливо видно, как Герман отнёсся к результатам осмотра.
С влажных волос Бергмана срывается очередная капля, разрывая наш затянувшийся зрительный контакт, похожий на прелюдию.
Первым стряхнув с себя этот морок, Герман прищуривается на меня:
– Пора углубиться в наш договор.
Да что ж ты делаешь, подлец?
– Прежде, чем углубляться, – нарочито бодро говорю я, – тебе стоит принять подобающий вид. На тебе слишком мало одежды.
– Или на тебе слишком много, это как посмотреть. Все ведь зависит от сферы, в которой лежат наши интересы… – многозначительно произносит он, отпивая из крошечной чашечки для эспрессо, смотрящейся в лапище Бергмана почти нелепой.
Я вижу, что он меня подкалывает, намеренно провоцирует. Но вот на что?
– А прикрываться ты будешь договором? – допытываюсь я.
У Германа на роже написано, что прикрываться он не привык.
А мне что делать, если даже от вида тёмных волосков на его запястьях меня потряхивает?"
"– Иди в комнату, – усмехается он. – Я сейчас догоню.
И это «догоню» настолько многообещающее, что я позорно дезертирую без всяких возражений.
Плутать не приходится. Бергман таки имеет студию.
