2
0Мысли его
разбегались: нет, нужен завершающий аккорд… такой трагической высоты, чтобы
небо расступилось… чтобы поняли, что такое для нас был Мармеладыч… (Инженер
мямлил про какие-то воображаемые стаканы, в которые следует, дескать, налить
воображаемую водку и помянуть…). Антон потянулся и, тронув Харитонова за рукав,
жестом предложил ему остановиться: довольно…
— Да я что? —
тут же, стушевавшись, пожал плечами инженер. — Я ведь только так, не по
настоящему, в воображении, так сказать, предлагаю помянуть нашего товарища… А
это — и потом... можно…"
"— Вечная
память, — вдруг громко, так что все взгляды разом обратились на него, сказал
Антон, — вечная память рабу Божию… (он чуть не произнес
""Мармеладычу"", но, вовремя вспомнив, избежал досадной ошибки) Ивану.
Он ушел, закрыл за собой дверь… Иван, Иван Сергеевич… Ушел. Да, так бывает
однажды с каждым. Простите за нелепые, быть может, слова… — тут голос Антона задрожал,
он запнулся, оглядел присутствующих (он чувствовал, что растирает что-то
невидимое между пальцами, влажными и горячими, смутился, спрятал руку в карман
брюк, но тут же вытащил) и взволнованно продолжил: — Ушел, но кое-что оставил,
всем нам. ""Что?"" — быть может, спросит кто-то. — ""Что мог
оставить после себя нищий старик, много лет просящий подаяние у стен
храма?"" Я мог бы не отвечать, в этом нет нужны: каждый знает, что ему
оставил Мармеладыч. Но все равно скажу: этот воздух, этот солнечный свет, эту
землю, этот город, наконец, которого мы себя лишили. Теперь мы можем жить
здесь. Теперь мы знаем как! Ведь и здесь есть часть того, что в полноте скрыто
там, за дверью. Осколки — но если их разглядеть, то и это хорошо, и с этим
можно жить, зная, что где-то есть целое. А оно есть, от него и отделяет дверь,
в которую ушел наш Мармеладыч. Потому и говорил он о смерти — чтобы достойно
открыть однажды вот эту самую дверь; самим открыть и войти достойно, и быть
встреченными с радостью, ибо отсюда, как не раз напоминал Мармеладыч, мы
начинаем или жить вечно, или вечно умирать (Антон автоматически отметил, что
повторяется, и удивился тому, что сейчас его это не волнует; сквозь окружающие
его лица он с какой-то необыкновенной отчетливостью увидел мамино лицо: она
улыбалась, поправляла свой шелковый платочек и слушала его, и он сам слушал,
слушал свой теперь спокойный голос.) — И еще — это очень важно! — чтобы кто-то
остался за спиной… и хотел помочь… и знал, как... Все это и оставил нам
Мармеладыч. Вечная ему память!
Все молчали.
