Империя ненависти

Дэниел совсем один, стоит возле балкона, но еще не все. Обе его руки засунуты в карманы джинсов, и он, прищурившись, смотрит на меня.

Не на кого-то другого, а на меня.

Видеть Дэниела в одиночестве так же странно, как наблюдать за летящим единорогом к несуществующему солнцу Англии. Но тот факт, что он смотрит на меня, еще более странно.

Мои нервы начинают сдавать и атаковать остальную часть тела. Я чувствую, как у меня холодеют ноги и немеют кончики пальцев. Но я продолжаю направлять внутреннюю диву во мне, которая является прославленной версией восьмилетней меня.

Только сейчас у нее больше проблем.

И все они начинаются с него.

Дэниела.

Мне не нужно продолжать идти к нему, потому что он сокращает расстояние, между нами, несколькими длинными, решительными шагами.

Ноги резко останавливаются, когда он почти врезается в мою грудь, и мы оба падаем.

— Что? — я спрашиваю, потому что он странно смотрит на меня.

Точнее, он сверлит меня взглядом.

Как будто хочет расколоть мое лицо и заглянуть внутрь. Или, может, ударить все, что он там найдет, будто он всегда ранил мое сердце.

— Куда ты направляешься? — спрашивает он.

— И это не твое дело, потому что…?

Да, обычно я так говорю. Снобистски, подло и совершенно отстранённо.

Защитный механизм.

Этот садистский блеск возвращается в его глаза. Моя грудь твердеет от удара, от нападения, которое всегда оставляет меня эмоционально искалеченной.

— Подумал, что я проверю на случай, если ты решишь украсть несколько персиков и испортить вечеринку.

— Буду ли я есть персики, буду жить или умру, или окажусь парализованной, это не твое дело.

— Это если меня заставят присутствовать на твоих похоронах вместо того, чтобы ехать в летний лагерь.

— А кто сказал, что ты приглашен на мои похороны? Быть может, я составлю список запрещенных гостей, и ты будешь в нем первым.

Это заставляет его замолчать, мускул на его квадратной челюсти напрягается. И мне это только показалось, или его руки действительно напряглись?

На его губах появляется ухмылка, и хотя его ямочки выглядят как у гостя, мне они не нравятся при таком освещении. Они зловещие, проецирующие садизм в его глазах.

— Или, может, у тебя не будет права голоса, и я буду сидеть в первом ряду, мысленно распевая «Аллилуйя».

— Тогда на твоих похоронах я надену розовое платье, буду держать соответствующий зонтик и стоять у твоей могилы, громко плача. Когда люди соберутся вокруг, я скажу: «Все говорят, что у мужчин с крошечными пенисами короткая жизнь, но я никогда не верила в это до этого момента».

Его ухмылка становится шире, и я готова поклясться, что она вот-вот превратится в улыбку, но он сдерживает ее в последнюю секунду.

— Все девушки, которые имели удовольствие увидеть мой член, засвидетельствуют обратное.