4
0– Ты что, уже уезжаешь?
Не отвечая, Гульнара не складывала, а просто беспорядочно бросала свои вещи в чемодан, явно не заботясь или не понимая, что он при подобном складировании ни за что не закроется.
– Тебе помочь? – из присущей мне доброты предложил я.
– Иди ты на... – буквально ошарашила толстушка, безуспешно пытаясь захлопнуть крышку чемодана.
– Да в чем дело? С Николаем, что ли, успели поругаться?
– Идите вы оба на... – заорала Гульнара, явно зациклившись на этом мужском органе.
Правильно говорят: у кого что болит – тот о том и говорит.
Чисто из благотворительности, чтобы привести ее в чувство, я влепил ей увесистую оплеуху.
– Рассказывай! – жестко приказал я, всем видом убедительно демонстрируя, что экзекуция, в случае неповиновения, повторится уже в более болезненной для толстушки форме.
– Все горести и беды от вас, мужиков! – заливаясь горючими слезами то ли боли, то ли обиды, сделала ценное открытие визгливая Гульнара, не обращая даже внимания, что такая фиолетово-черная физиономия не достойна ничего лучшего, кроме кирпича.
– Поподробней, милая, – сказал я тоном, каким обычно говорю слова типа: «Колись, падла!»
Закурив «родопину», устроился в кресле, приготовившись услышать какую-нибудь ахинею этой явно сбрендившей, истеричной бабенки.
– Во-первых, где Вика? У озера гуляет?
С Гульнарой опять случился бурный припадок. Разрыдавшись, она обхватила руками голову, словно желая ее оторвать, и стала монотонно раскачиваться, напоминая китайского болванчика.
– Вика в реанимации! Врачи со «скорой» сказали – надежды нет никакой!
Я почувствовал себя так, как уже было однажды.
Сигарета, дотлев до фильтра, обожгла мне губы, вернув в действительность.
– А что случилось? Она ведь совершенно здорова была!
– Была, пока все мои снотворные таблетки не выпила.
– Не может быть! – Я ушам своим не верил. – Ты что-то путаешь, дура. Она же его не любила!
– Да?! – зареванные глаза Гульнары махом высохли от запылавшей в них неприкрытой ненависти.
