3
0Ловкие стрельцы незаметно последовали за ним и настигли неподалеку от выхода с ярмарочной площади.
Признать в безбородом, смуглом от солнца и обряженном в лохмотья человеке Свиряту было трудно, и потому Закон все-таки надеялся, что это не боярин, а скорее всего, раб, попытавшийся скрыться от хозяина: зачастую невольники бежали с чужеземных кораблей, зная, что у варягов нет рабства. Однако когда Путивой пробился сквозь торговые ряды и увидел в руках стрельцов беглеца, надежды обрушились, словно старая крепостная стена.
— Здравствуй, владыка! — боярин не вырывался, а стоял с улыбкой на лице.
— Поджидал, — молвил Закон безрадостно. — Зрю я, с доброй вестью пришел?
— Не мне судить, с доброй ли, но с вестью. Вели стрельцам отпустить, к Великому Князю мне надобно.
— Поспеешь к Князю. Не забывай обычаи! Прежде след в храм войти и жертву воздать Перуну
— Воздам еще. А ныне недосуг, владыка. Весть, с коей пришел, не терпит промедленья."
"— В сей час Великому Князю не до тебя и твоих вестей. — проворчал Закон. — Наследник Годислав вернулся из учения от крамольников, вот государь и тешит свое родительское око.
— И то верно, — согласился Свирята. — Но как же государь прознал?
— Есть очи у него, связующие с богами… Ступай за мной, боярин.
Стрельцы отпустили руки Свиряты и пошли следом.
Арочный вход храма сиял ярким и высоким очистительным огнем, пламя которого не обжигало, а лишь опахивало бархатным, ласкающим теплом и благовонным смолистым духом. Сразу же за ним посверкивало ниспадающими кропящими каплями капище — пелена омывающего дождя, пахнувшая свежей весенней травой, но в самом храме света было немного, ибо пустой, как всегда в ярмарочные дни, он освещался лишь одной хрустальной молнией, висящей под высоким сводом над медным изваянием Перуна.
Закон даже не приблизился к чаше, а повел боярина в святилище, где совершалось таинство Откровения. За толстой дубовой дверью горел очаг, обрамленный коваными молниями, а одна, тяжелая и раскаленная до малинового цвета, находилась посередине и называлась присягой. Арвары, признавшие над собой волю Перуна, накладывали свою руку, и если присягали откровенно, то ладонь оставалась совершенно целой, если же таили ложь — обжигались так, что дымилась кожа. А заговорщиков и вовсе прожигало до костей.
