6
0Эти зубастые, кого угодно скопом сожрут. А уж крик подымут такой, что пол-Выскирега сбежится. Однажды источника проморгали, довольно!
«Гайдияр, ныне четвёртый из праведных, был когда-то одиннадцатым. Ни клейма, ни прямой дороги на трон… но где воин, способный победить Гайдияра? Вождя, чей гнев гасит светильники, а голос наполняет широкую площадь, звуча струнами сущего? Если таков одиннадцатый в лествице, каковы же цари?..»
Непочтительный служка дёрнул за руку. Ознобиша моргнул. Оказывается, они уже свернули в боковой ход.
Здесь большая стена была изрисована кутасами, важными хасинами, мерно шагающими порядчиками.
Под стеной сидели на корточках двое мезонек. Один – тощий, болезненный, в сосульках тёмных волос, с глазами до того чёрными, что неволей задумаешься, как такими вообще видеть. Второй – покрепче, кудрявый, светленький. Уличные мазилы. Те самые. Умевшие уже к вечеру забавлять горожан стенными рисунками обо всём, про что судачили утром. Оба вскочили, сдёрнули рваные шапки. Переглянулись… преклонили колени.
«Не мне кланяются, – напомнил себе Ознобиша. – Величию давшего мне достоинство райцы…»
«Почему я взыскан только письмена рисовать? – горестно задумался Ардван. – Вот бы мне дар облик человеческий запечатлевать, как эти – влёт! Чирк, чирк – готово! Эх…»
Ознобиша напряжением воли отодвинул прочь тень Гайдияра. Перевёл дух.
– Служба государю есть верность, честь и почтение, – строго поведал он мезонькам. – Отныне зоркий глаз и рука, взявшая рисовальное сручье, устремятся не к мирской славе и прокормлению, но единственно к доброму имени государя и возвышению Андархайны.
Они дружно закивали нечёсаными головами. Осознание тягот пути постигнет их позже, пока они видели только чистый и богатый кафтан Ознобиши, сквозистое серебро на груди и руку, наделявшую съестным. А что рука всегда в пятерчатке, так вон дядьке Слёну тоже оторвало пальцы канатом, эка невидаль…
Мезоньки, ещё не царские рисовальщики, но уже не уличные мазилы, потянулись за всеми, побаиваясь, слегка отставая.
– Прежде маялась подземельями, теперь уж вроде люблю, – шёпотом жаловалась Эльбиз. – Иду в город, сама гадаю, доведётся ли снова! Вдруг прямо завтра кончится волюшка? И в Шегардае как ещё будет…
Нерыжень, чуждая порывам, смотрела невозмутимо.
– Долго ли, коротко, а поменяла бы ты, свет, облик явный.
– Почему? Отрок на побегушках всем примелькался…
– Верно, свет. Но отроки со временем крепнут в плечистых парней.
