5
0Илюшин предупреждал, что там, где у других людей чувство собственного достоинства, у Джоника мания собственного величия, а такие люди склонны любую шутку рассматривать как покушение на свой королевский титул.
Но его мысленному совету никто не внял.
– Мы, значит, Андрюху раскрасили под труп, запихали в ящик, а твоему остолопу сказали, что там, значит, платья Танькины, – весело продолжал Никита. – И, типа, их надо сюда притащить. Он и поволок.
– Ой, представляю, как Андрюшенька там исстрадался в сундуке, – всхлипнула балерина, вытирая слезы от смеха.
– А как мы тут исстрадались! – подхватила Кармелита.
– И потом сидели тише мышей, ждали: сунется он внутрь или не сунется!
– А я не сомневалась!
– Не, я думал, может, постесняется.
– Брось, Никита, такие не стесняются. Ты посмотри на его морду!"
"– Закончилось все предсказуемо, – звучный голос Кармелиты перекрыл все остальные. – Малыш твой сунул нос под крышку, заорал как ошпаренный…
– …начал звать маму, – подхватил Бантышев.
– …заплакал, перекрестился…
– …чур меня, кричит, чур!
– …и крышку, крышку захлопывает!
– …а оттуда уже Андрюша лезет!
Никита Вороной загоготал.
– Долго будете упражняться, шутники? – поинтересовался Джоник.
– Сколько захотим, столько и будем, – очаровательно улыбнулся Бантышев.
– Ты сам подставился, Джоник! Приволок с собой двух баранов…
– Как будто здесь на тебя кто-нибудь собирается покушаться! – засмеялась Олеся.
– Здесь? Да нигде не собирается!
– Неуловимый Джо! – фыркнула жена Вороного.
– Неуловимый Джоник! – моментально поправил Бантышев.
Бабкину показалось, что даже у телохранителя дрогнули губы.
– Ну, зачем вы так, – укоризненно воззвал Грегорович. Он тщетно старался спрятать мальчишескую ухмылку и придать лицу хоть сколько-нибудь строгое выражение.
Кармелита в ответ состроила удрученную мину:
– Прости, Джоник. Каждому из нас может потребоваться защита. Особенно когда все вокруг выше тебя…
Снова откровенный смех. Джоник был чуть ниже даже маленькой Олеси Гагариной.
Грегорович замахал руками:
– Прекратите! Хватит глумиться! Джоник, проехали. – Он примирительно улыбнулся. – Твой телохранитель облажался, мы над ним подшутили. Инцидент исчерпан.
Кто пожал плечами, кто пробормотал под нос что-то недовольное, но все потянулись к выходу. Грегоровича слушались: то ли потому что он был хозяин дома, то ли уважали за заслуги. Бабкин еще за ужином отметил, что все эти люди, жестоко и безжалостно вышучивающие друг друга, не отказывающие себе в удовольствии полоснуть коллегу по цеху острыми бритвами насмешек, стихают, едва Богдан призывает их к порядку.
Все, кроме одного человека.
