2
0
Такова наша легенда.
Каблуки глухо стучат по брусчатке. Слышен шум волн, бьющихся неподалёку о скалистый берег. Настырный ветер лижет ноги в тёплых панталонах, пытаясь пробраться под пальто. Колючий дождь превращается в белоснежные снежинки, которые порхают в свете уличных фонарей.
Ёжусь и дую горячим паром на озябшие ладони. Варежки забыла надеть, зря. Прячу руки в карманы пальто. Решительно смотрю перед собой. Киваю приветственно мяснику, закрывающему лавку.
Прохожу мимо рыбного рынка, на котором по утрам не протолкнуться, а сейчас темно и пусто.
Наконец-то! Вбегаю вверх на кованое крылечко двухэтажного домика из серого камня.
Ммм, внутри тепло и уютно, и вкусно пахнет ужином. Тяну носом. Кажется, жареная рыба. Сбрасываю пальто. Тщательно мою руки в уборной. Немножко морщусь от того, что дешёвое мыло щиплет потрескавшуюся кожу рук и рану на запястье.
Прохожу на кухню, где мама хлопочет у плиты, шустро орудуя деревянной лопаткой и помешивая в кастрюльке рис с овощами. На соседней сковороде в масле жарится рыба.
— Здравствуй, мамочка, — обнимаю её со спины, целую в тёплую морщинистую щёку.
— Софи! — передёргивает плечами та. — Холодная-то какая!
— Ой, там, кажется, вообще снег пошёл, — машу рукой и отхожу в глубину кухни, где в самодельном деревянном манеже сидит моё сокровище. — Это кто тут у нас?
— Опять снег? — ворчит за спиной мама. — Да что ж такое-то, а? Дрянь, а не погода! Когда уже это закончится? Хотя о чём я? Два месяца холодного лета, снова тёмная гнилая зима, и так по кругу! Вот что такое этот ваш Норленд, глаза б мои его не видели!
Пропускаю мимо ушей привычное ворчание матушки.
Улыбаюсь во весь рот, мигом забывая о невзгодах и трудностях, когда наклоняюсь и тянусь руками вниз.
— Это кто тут у нас?
Сердечко радостно трепещет и тает от нежности, когда я вижу ответную улыбку и слышу детский смех.
— Ма-ма! Ма-ма! — лопочет пухлощёкий малыш, подтягиваясь на деревянных брусьях манежа и спеша при виде меня встать на ножки.
Подхватываю его на руки. Ох!
— Тяжёлый какой! — смеюсь, прижимая его к груди и кружась вокруг. Целую в макушку, вдыхаю нежный младенческий запах. — Это кто у нас такой тяжёленький, а? Ленард?
— Ма-ма! — Ленард чмокает губами и беспокойно тычется личиком мне в грудь.
Понимаю, чего он хочет. Обхожу грубо сколоченный деревянный стол. Опускаюсь на стул в углу. Расстёгиваю пуговицы платья, высвобождаю ноющую грудь, даю малышу и накрываю нас с ним пелёнкой. Прикрываю глаза, чувствуя, как молоко послушно покидает левую грудь, а вот правую начинает распирать сильнее.
Перебираю пальчиками нежные волосы сына. Тёмные, как у отца. Внутри неприятно колет. Запрещаю себе думать об этом.
