8
0
Толпа начала расходиться, пытаясь осмыслить произошедшее."
"Кощей сделал ход. Тонкий, умный, опасный. Не прямая атака, а попытка разрушить нас изнутри. И он почти преуспел.
Я догнал их двоих уже у входа в часовню:
— Отец Макарий, дайте нам минуту.
Священник вопросительно посмотрел на меня, но отпустил ворот Варфоломея и скрылся внутри. Проповедник стоял передо мной совершенно раздавленный — плечи опущены, взгляд потухший, всё тело словно обмякло.
Я неодобрительно глянул на него и снова призвал Императорскую волю, но на этот раз мягче, целенаправленнее:
— Слушай волю мою, Иннокентий, — использовал я его настоящее имя, заставив вздрогнуть. — Каждый раз, увидев страдания других, ты вспомнишь, как сам их умножал, и сделаешь всё возможное, чтобы эти страдания облегчить. Но если попытаешься вновь злоупотребить верой — ты будешь чувствовать тошноту от собственных слов, когда станешь оправдывать жестокость. Твой голос будет срываться, когда попытаешься сеять раздор между людьми. И когда захочешь собрать толпу против кого-то — вспомнишь, как сам стоял перед такой толпой, и душа твоя задрожит от стыда.
Императорская воля вплелась в его сознание тонкими серебристыми нитями. Иннокентий дёрнулся, его глаза расширились:
— Что… что вы со мной сделали? — прохрипел он, хватаясь за голову. — Я чувствую… что-то внутри…
— Дал тебе то, чего не хватало — совесть, — ответил я. — Настоящую, а не показную. Теперь иди с отцом Макарием.
Дурносвистов попытался что-то сказать, но слова застряли в горле. Он смотрел на меня со смесью страха и непонимания, словно не мог осознать, что именно произошло, но всё же шагнул внутрь помещения, пропитанного запахом благовоний.
Мои приказы не превратили Иннокентия в безвольную марионетку — он сохранил свободу выбора, способность думать и действовать самостоятельно. Я лишь создал внутренние ограничители, которые не позволят ему повторить прежние ошибки.
Масштаб его проступка оправдывал такие меры. Этот человек едва не развалил оборону острога изнутри в самый критический момент, и по законам военного времени я имел полное право казнить его. Сколько людей могло погибнуть, если бы его последователи действительно попытались изгнать магов? Сколько жизней оборвалось бы, появись брешь в нашей обороне?
Нет, я поступил правильно. Дал ему шанс на искупление и одновременно защитил острог от повторения подобного. Пусть теперь каждый раз, видя раненого в лазарете, Иннокентий вспоминает, что мог стать причиной новых ран.
Возможно, через годы из него действительно выйдет достойный человек. А если нет — что ж, по крайней мере, он больше не сможет причинить вред другим своими проповедями.
* * *Матвей Крестовский вышел из лаборатории Зарецкого, аккуратно закрыв за собой дверь.
