1
0Из года в год так происходит, но начальство…
– Что начальство? Вы обращались с этим вопросом к Ипполиту Ивановичу?
– Много раз! – Клавдия Провна раскраснелась, и ее нездоровая изможденность стала заметнее. – Каждый год! Но господину Белому это неинтересно. А ведь он закончил университет! Казалось бы, образованный человек… должен быть сердобольнее…"
"– Образование – еще не патент на порядочность, – возразил Лыков, и акушерка тут же приободрилась.
– Алексей Николаевич! Я повсюду слышу об вас хорошие отзывы. Причем и от каторжных, которые презирают любое начальство. Вы стремитесь избегать лишней жестокости, и люди это замечают. Нашим с вами подопечным и без того тяжело…
– Клавдия Провна, и я об вас наслышан и давно хотел познакомиться. Но вы должны меня понять. Я – чиновник тюремного ведомства. Какой бы ни был у меня характер, доброе сердце или не очень, карательные меры неизбежны. И где тут лишняя жестокость, а где – неизбежная и необходимая, вопрос весьма сложный. Поэтому я не обещаю вам полного содействия. Вы можете позволить себе быть абсолютно доброй. А репрессивная государственная машина – нет. И хотя в ней много несправедливостей, она нужна, покуда есть преступники.
Акушерка слушала надворного советника внимательно, словно повторяла про себя каждое его слово. А когда поняла общий смысл, насупилась.
– Это не значит, Клавдия Провна, что вы не должны сюда приходить в надежде на помощь, – продолжил Лыков. – То, что смогу, я всегда для вас сделаю.
– Не для меня! – вскричала акушерка. – А для несчастных людей!
– Виноват, для наших с вами несчастных подопечных. Но сделаю ровно то, с чем сам буду согласен. Этот момент прошу иметь в виду. Мы с вами по-разному смотрим. На мне ответственность перед Богом и начальством, на вас – только перед Богом. Поверьте, она много легче. Теперь что касается хлоралгидрата. В Петербурге перед отъездом мне вручили некоторую сумму на благотворительность…
Глаза Клавдии Провны алчно загорелись.
– Могу я поинтересоваться…
– Эти люди просили не называть их имен. А сумма – девятьсот пятьдесят рублей.
Никаких благотворителей, конечно, не было; Лыков намеревался потратить на нужды аптеки собственные деньги. Но предпочитал не сообщать об этом малахольным акушеркам…
Инцова опять покраснела – от экзальтированного возбуждения. Вообще, перемена лица происходила с ней часто и быстро, делая из женщины то почти милашку, то некрасивую болезненную особу. Лыков смотрел и поражался. В этих переходах было что-то не совсем нормальное. Но искреннее, не напускное. Сыщик решил про себя сохранять с любительницей самопожертвования приличную дистанцию.
– Простите, Алексей Николаевич, – вкрадчиво, как биржевой махер, начала выспрашивать акушерка.
