6
0
Раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три…
Плач скрипок и пение духовых проникали ей в душу, она растворилась в музыке, слилась с ней в единое целое… И вдруг все кончилось. Оркестр умолк, Маркус сделал шаг назад и поклонился, а она присела в реверансе, чувствуя себя одинокой и покинутой.
– Гонория? – тихо повторил Маркус.
Он выглядел немного взволнованным. Но его волнение явно не относилось к категории «о-боже-как-она-прекрасна-чем-мне-заслужить-ее-любовь». Зато сильно напоминало «Господи-уж-не-заболела-ли-она».
Он не был похож на влюбленного мужчину. Он походил на мужчину, обеспокоенного тем, что рядом с ним находится некто, вероятно, страдающий заболеванием желудка.
Они только что вместе танцевали. Он преобразил ее, в его объятиях она – всю жизнь безбожно фальшивившая и не попадавшая в такт – совершенно переродилась. Она чувствовала себя точно как на небесах, а он ничего подобного не испытывал. Это просто убивало ее.
Такого не может быть. Она едва держится на ногах, а он похож на…
На самого себя."
"Он по-прежнему воспринимал ее как обузу. Возможно, не слишком тяжкую, но все же – обузу. И конечно, с нетерпением ждал возвращения Дэниела, чтобы тотчас покинуть Лондон и спокойно жить в Фензморе, позабыв о ней.
Маркус хотел освободиться от нее.
– Гонория?
Она услышала, что он вновь произнес ее имя, кое-как преодолела полуобморочное состояние и резко спросила:
– Маркус, почему ты здесь?
Он на мгновение замер, посмотрев на нее так, словно она у него на глазах обзавелась второй головой.
Потом немного сердито ответил:
– Меня сюда пригласили.
– Нет. – У нее болела голова, ей хотелось потереть глаза, но больше всего хотелось заплакать. – Не здесь на балу, а здесь в Лондоне?
Он подозрительно прищурился:
– Почему ты спрашиваешь?
– Потому что ты ненавидишь Лондон.
Он поправил шейный платок.
– Ну, не то чтобы ненавижу…
– Ты ненавидишь светские сезоны, – перебила она. – Ты сам говорил мне об этом.
Он хотел что-то сказать, но остановился на полуслове. И тут Гонория вспомнила – он совершенно не умеет лгать. Никогда не умел. Давным-давно, в детстве, Маркус и Дэниел обрушили огромную люстру в Уиппл-Хилле. Гонория по сей день не могла понять, как им это удалось. Когда леди Уинстед потребовала, чтобы они сознались, Дэниел беззастенчиво лгал ей в лицо, с самым невинным видом и чрезвычайно убедительно.
А Маркус стоял рядом и теребил рубашку, словно ворот натирал ему шею.
В точности как сейчас.
– У меня здесь… дела, – вымолвил он наконец.
Дела.
– Понятно, – с трудом выдавила Гонория.
– Гонория, ты хорошо себя чувствуешь?
– Превосходно, – рявкнула она, презирая собственную несдержанность.
В конце концов, он не виноват в том, что Дэниел возложил на него заботы о сестре. Он вынужден был согласиться.
