Цианид

Я б наверно вообще расплакалась, если бы не помнила, что отец ненавидит проявление слабости. Он всегда был крепким орешком и, глядя на «нюни», только сильнее раздражался.

Но сегодня мир вдруг перевернулся с ног на голову, нарушились все его законы, и все пошло не так: отец глянул на меня, вытянул руки и вдруг расплакался сам. Так душераздирающе, что я испугалась.

– Твое сердце, твое сердце! Прекрати, – зашептала я. – Тебе нужно беречь свое сердце! Что же ты делаешь…

– Да к чертям собачьим мое сердце, – выругался он, прижимая меня к себе. – И меня всего к чертям тоже.

– Что ты говоришь, не надо.

– Милая… Как же так… Ты же мое дитя…

Он принялся бормотать что-то бессвязное, снова расплакался, потом снова выругался. Я подумала, что он под лекарствами, и заглянула в его глаза, но они были ясными. Ясными, пронзительными и гневными. Он злился на кого-то. Возможно, на свое сердце, или на судьбу, или на время, которое рано или поздно превращает тебя, короля жизни, в беспомощного старика.

– Ты в порядке? – спросила я, сжимая его руку. – Не переживай так, все будет хорошо. Твое сердце все выдержит.

– Да чтоб его! Как же так, матерь божья, – и он снова стал плакать и бормотать.

– Не волнуйся, ты выкарабкаешься. Ты всегда был крут, папа.

– Да я не о себе переживаю, – ответил он, сжимая челюсти так, что заходили желваки. – Не о себе. А о тебе.

– Обо мне? У меня все хорошо.

Отец заглянул мне в глаза и вдруг спросил, утерев мокрое лицо широкой ладонью:

– Этот парнишка – он добр к тебе?

Я ожидала какого угодно вопроса, но не такого. Доброта для отца всегда была чем-то бессмысленным и не стоящим внимания, как старые башмаки или просроченный кефир. И тут вдруг, лежа на больничной кройке, весь опутанный датчиками, с кислородной трубкой в носу, он поинтересовался, добр ли Митчелл.

– Думаю, он любит меня.

– Я не спрашивал, любит ли, – перебил меня отец, впрочем, беззлобно. – Мне интересно, добр ли он. Любовь – вещь грязная, непостижимая, переменчивая, как оборотень, как холодная морская тварь. Но доброта – это другое дело. Доброта есть доброта. Она проста и понятна, как золото или хлеб. Только доброму человеку и можно доверить свою дочь. Не умному, не богатому, не знатному, а доброму. Добр ли к тебе он?

– Да, он добр, – ответила я, нисколько не сомневаясь в ответе.

Отец удовлетворенно кивнул, задумался. Нашел мою ладонь и вновь крепко сжал обеими руками.

– А теперь скажи мне вот что. Если бы ты могла поступить по совести, но при этом должна была бы вдребезги разбить сердце любимого человека, что бы ты выбрала? – спросил он.

– Что ты имеешь в виду?

– Просто скажи стоит ли справедливость одного вдребезги разбитого сердца?

Отец так крепко сжал мою ладонь, что мне стало больно.