Проданная

По какому месту он ударит? Болезненнее всего приходилось по икрам — я знала это по себе. И, говорят, по ладоням и внутренней стороне предплечий. Но, как же это было несправедливо. Здесь должна стоять эта пятнистая верийка, не я! Не я!

Огден взял хлыст, махнул несколько раз, с омерзительным свистом разрезая воздух:

— Я своих слов на ветер не бросаю. Запомни, Лелия.

Я напряглась всем телом и даже закрыла глаза, ожидая боли, но услышала лишь звонкий хлесткий звук. Удара не последовало.

Отвратительный звук снова и снова резал воздух, разливался звонким шлепком, но я не чувствовала ударов. Я с опаской открыла глаза и увидела вытянутые руки Сильвии. Она держала их широкими ладонями вверх, а управляющий, раз за разом, опускал хлыст поперек ее предплечий.

Я содрогалась от каждого удара. Видела, как с каждым свистящим звуком Сильвия сильнее и сильнее жмурилась — вся ее эмоция. Она молчала. Ни вскриков, ни стонов. Не отдергивала руки. Лишь время от времени сжимала кулаки, но, видимо, опомнившись, вновь раскрывала ладони, чтобы хлыст мог обрушиться на них. Ее бледная кожа стала полосатой. В тонких багровеющих рубцах. Кожа вальдорцев едва ли отличалась от моей, несмотря на их внушительное сложение. Такая же тонкая и нежная.

Я не могла отвести взгляд. Содрогалась при каждом ударе, при каждом хлестком звуке, но смотрела и смотрела. Не моргая. Невыносимо терпеть наказание. Но смотреть на то, как на твоих глазах наказывают невиновного — еще невыносимее. Сильвия ни в чем не была виновата. Должно быть, теперь она возненавидела меня… Я бы на ее месте, точно, возненавидела. Если я останусь в этом доме, не знаю, как стану смотреть ей в глаза.

Наконец, управляющий закончил. Я смотрела во все глаза, но ничего не видела. Будто передо мной было мутное стекло. Очнулась лишь тогда, когда поняла, что стало тихо. Сильвия так и стояла с вытянутыми руками. Огден положил хлыст поперек ее ладоней, будто издеваясь, и посмотрел на меня:

— По твоей вине, Лелия.

— Тогда почему вы не сделали это со мной?

О… это было глупо. Я отчетливо понимала, но гадость внутри, которая называется совестью, просто не позволяла молчать. О том, что совесть — недостаток, я узнала только в трюмах работорговцев. Мама учила меня другому. Но мама и не думала, что у меня будет такая жизнь.

Кажется, паук удивился. Нахмурился, пристально вгляделся в мое лицо:

Я не верила, что говорю это:

— Это будет справедливо. Это я уронила хлеб.

Мне показалось, он улыбнулся. Или это была желчная гримаса недоумения. Управляющий смотрел на меня, как на сумасшедшую:

Не знаю, что происходило со мной. Внутри клокотала какая-то безумная жажда геройства. Так хотелось быть лучше паука. Чище. Честнее. Честнее их всех.