Проданная

Что сделает управляющий? Что делают в этом доме с провинившимися рабами? А может… Догадка пришла сама собой. Может, Ване велели это сделать? Теперь я провинилась перед господином, у всех на глазах. Паук мечтает избавиться от меня — это очевидно. И он получил неоспоримый повод. Но, что значит «избавиться»? Осуществить все то, чем грозил, или просто продать на Саклине другому хозяину? Я девственница, я все еще не потеряла в цене.

Не знаю, сколько времени я просидела вот так. Времени здесь будто не существовало. Лишь страх и холод. Как тогда, под потолком. От раздумий отвлекли гулкие шаги, послышавшиеся в коридоре. Я поднялась рывком, с судорожным вздохом. Управляющий и Сильвия. Решетка исчезла. Пульсируя, разгорелась длинная трубка белой лампы. Сильвия встала у дверного проема, опустила голову. Я не поняла, что она сжимала в своих широких мужских ладонях.

Паук привычным жестом вцепился в мой подбородок, вынуждая поднять голову:

— Как так, Лелия? — в голосе сквозило сожаление. В сочетании с притворной мягкостью это казалось невыносимым. — Как так получилось?

Кажется, мне уже нечего было терять:

— Это Вана, господин управляющий. Та верийка, которая стояла рядом. Она толкнула меня в спину. Специально. Чтобы я упала. Сильвия забрала ее поднос и…

Огден зашипел, не давая договорить. Лишь плотнее и плотнее сжимал губы:

— Ведь ты лжешь, чтобы оправдаться.

Я отчаянно качала головой:

— Нет, господин управляющий! Клянусь! Она толкнула. Специально. Наверняка девушки, которые стояли рядом, все видели.

Паук прищелкнул языком, лицо сделалось скорбным, будто он только что похоронил кого-то близкого:

— Девушек опросили, Лелия… Все до единой утверждают, что ничего подобного не было. Вана стояла с салфеткой, как и подобает. Ты просто упала. Опозорила перед господином Сильвию. Опозорила меня.

Это было невыносимо. Я знала правду. Я озвучивала ее. Но правда никого не интересовала. Он хотел только свою правду. Правду, которая выгодна ему.

Огден перевел взгляд на Сильвию, стоящую с виновато опущенной головой, вновь посмотрел на меня:

— Сильвия — старшая комнатная рабыня. За промахи своих подчиненных она отвечает лично передо мной. За каждый промах, Лелия. За каждого раба. За каждый проступок.

Он подошел к вальдорке. Та подняла стриженую голову, но глаз не поднимала. Ее грубое лицо выражало решимость и одновременно тупую обреченность. Она раскрыла широкие ладони, и я увидела черный хлыст — упругую тонкую палку с полированной рукоятью. Я видела такие. Я знала, какие болезненные удары они причиняют. Эти хлысты — любимое оружие работорговцев. Бьют с невероятный силой, оставляя после себя тонкую вздутую полосу. Бывало, с лопнувшей кожей.

Я вся сжалась, покрылась мурашками.