Проданная

Нет, он не изменился. Годы смягчили углы, обтерли его, словно прибой твердый камень. Камень изменил форму, будто замаскировался, но не перестал быть от этого камнем. Твердым и тяжелым.

Я вспомнил омерзение на лице Лелии, когда она говорила о его высочестве. Видел, с каким трудом давались ей эти воспоминания. Отдать ее Эквину? Пожертвовать ради его прихоти своим ребенком?

— Меня это не устраивает.

Губы старика снисходительно дрогнули:

— Если ты стал таким тонкодушным, привези ее сюда. Я все сделаю сам. Отправлю принцу тоже сам.

— Это будет значить, что я пошел на поводу у Невия.

Варий посмотрел так, что меня будто прошибло пулей:

— Ты сам знаешь, что дело вовсе не в Невие. Ты не хочешь. И точка.

Я прямо смотрел в его лицо:

— Я не хочу. Эквин не получит мою рабыню.

— Неуместное упрямство. Сделай так, как я говорю. Послушай меня! Задумайся, и ты поймешь, что я прав.

Старик кивал, изображая вселенское понимание:

— Я не имею права приказать тебе… хотя следовало бы. Но надеюсь, что позже ты одумаешься… Так как ты намерен поступить? Ты не можешь теперь оставить все, как есть. Это будет самым бессмысленным решением.

Он прожимал. И будет прожимать. Пока не испробует все варианты. Если Варий задался целью… он сделает по-своему рано или поздно.

Я заглянул ему в глаза:

— Ищи фиктивную жену.

Мне показалось, он вздохнул с облегчением.

Дом будто вымер. Мы с Гаар шагали по галереям в полной тишине. Это было странно. Настолько, что внутри все замирало. Звенящая тишина и звук наших шагов, гулко разносящийся в пространстве. Мы молчали, будто боялись нарушить это безмолвие, просто переглядывались время от времени.

Мы вышли в сад, точно шагнули в теплое ароматное марево. Нагретый воздух казался плотным, почти осязаемым. Шелест листвы, птичий щебет. Был полдень. Солнце висело прямо над головами, левее едва проступали бледные контуры четырех лун. Здесь тоже было пусто. Обычно, то тут, то там виднелись стриженые головы рабов, бесчисленные садовники неустанно обихаживали пышные насаждения, что-то подрезали, поливали. Всегда слышались детские голоса — детям рабов разрешалось играть в саду. В последнее время я смотрела на них с особой тоской, подолгу. Пыталась представить, каково это — сидеть в ажурной тени бондисана и любоваться, как у фонтана играет твой ребенок. Зачерпывает воду маленькой ладошкой, запускает в теплый воздух россыпь искрящихся на солнце брызг. И смеется. Звонко, задорно. Так, что тоже хочется смеяться. От этих мыслей заходилось сердце, наполнялось таким щемящим счастьем, что наворачивались слезы… Такая простая малость… но порой она казалась мне недоступной. Квинт был уверен, что будет сын, а я втайне хотела, чтобы это была девочка. Девочки никому не нужны. Никто не узаконивает дочерей.