Небо на двоих

Даже две бутылки коньяка обнаружились в седельной сумке. Я озадаченно покачала головой. Запасов хватило бы не на одни сутки. Или Вадим рассчитывал, что мы будем заниматься исключительно истреблением провизии, или все-таки проведем здесь гораздо больше времени. Забегая вперед, скажу: под утро он рассеял мои сомнения. И я поняла, что прошлые испытания – цветочки по сравнению с предстоящими.

Но сначала Вадим вернулся в хижину. Ветер бушевал за стенами, пламя оплывшей свечи раз за разом кланялось его порывам. Мы сидели на нарах поверх разложенных спальников, за кривобоким столом, ужинали и пили коньяк.

А я рассказывала, как тяжело переживала измену мужа, как Любава уговорила поехать в Абхазию. Вадим большей частью молчал. Лишь смотрел на меня странно, а у меня от его взгляда мурашки бегали по коже. И я почему-то со страхом ждала, когда он задует свечу.

От нее остался крошечный огарок. Тогда Вадим снял со стены гитару. Я знала уже: она принадлежала Леше Гардарину. Именно с ней он приезжал в Москву, когда в том, очень далеком году мы встретились с ним на дне рождения Толика.

Гитара была настроена – похоже, ею пользовались совсем недавно.

Вадим провел рукой по струнам, склонил голову и запел. Тем московским вечером он точно не пел. Я бы запомнила, потому что у него оказался очень хороший голос, и на гитаре он играл ничуть не хуже Гардарина. Сейчас Вадим запел мою любимую песню Владимира Высоцкого, которую я впервые услышала от отца.

Грустная песня… Она завораживала до трепета в груди, до слез, застывших в горле, до дрожания губ… Я подобрала ноги и, придвинувшись к Вадиму, положила голову ему на плечо. Он не отстранился, хотя я, конечно же, мешала.

Вадим вдруг отложил гитару и закурил.

Казалось, он никак не среагировал на мое объятье. Но когда заговорил, голос у него подрагивал от волнения.

– Ты была похожа на Одри Хепбёрн в «Римских каникулах»… – Вадим нервно затянулся и выпустил изо рта струю дыма в противоположную от меня сторону. – И платочек у тебя был на шейке, как у нее на знаменитой фотографии. Я позже нашел тот снимок в немецком журнале и долго хранил…

Надо же! Красавица Одри Хепбёрн! Кто-то мне уже говорил, что я вылитая Одри, но актриса умерла к тому времени, и мне не хотелось сравнивать себя с умершей.

Кстати, под моим платочком на шее прятался прыщ, который выскочил в канун вечеринки. В пятнадцать лет я подозревала, что слово «прыщ» звучит не слишком романтично. А выглядит и вовсе неприлично.

Но я не сказала ничего из того Вадиму.

Он посмотрел мне в глаза.

– Я влюбился впервые в жизни. С ума сходил от любви, а Толян смеялся, называл тебя малолеткой… Теперь-то понимаю: ты ему тоже нравилась. А потом, через несколько лет, я узнал, что ты удачно вышла замуж… К счастью, твой козел-супруг бросил тебя.