3
0Тут тропинка совсем захирела. Мальчик мог в любую сторону податься. Вот утром и поищем его следы, чтобы, не дай бог, в другую сторону не уйти.
— Я согласен с Петровичем! — поспешил высказаться Трошкин. — Да и ноги уже гудят, и рюкзак этот такой неудобный. Все плечи натер.
— Это тело у тебя, Илюха, неудобное для подобных мероприятий, — усмехнулся Быков. — Тяжелее стула за всю жизнь поди ничего не поднимал.
— Так! — оборвал Петрович. — Отставить глумиться над боевыми товарищами. Мы команда, и писькомерство прекратить. Запомни, сынок, отряд силен ровно настолько, насколько могуч его самый слабый боец.
— Да я же пошутил, — стушевался Антон, — Я просто спорт пропагандирую, чтобы Илья в спортзал наконец решился пойти.
Разбили лагерь. Для брезентовой палатки пришлось заготовить кучу кольев. Я с грустью вспомнил удобные палатки-автоматы с “Алика”. Почти невесомые, и раскладываются одним взмахом руки.
Развели костер. Набрали в ручье воды и на рогатины повесили закопченный котелок. Петрович выпотрошил туда банку ГОСТ-овской тушенки и швырнул горсть макарон.
Нехитрая похлебка, напитавшись дымом костра, на вкус показалась божественна. После вскипятили чай. Петрович успел надрать по дороге каких-то травок, сыпанул их вместо заварки и вскрыл банку сгущенки.
Где-то заунывно заухал филин. Костер отбросил клочья тьмы по периметру лагеря. Та пыталась подобраться ближе, но новая порция дровишек оттеснила ее еще дальше.
— Как же ночью в лесу страшно. Я бы не смог один здесь. Как там Олежка?… Бедный.
— Не нагнетай, — сказал я. — И без того тошно. Я его хорошо знаю, — я не стал упоминать, что из прошлой жизни. — Есть в нем стержень. Выкарабкается…
Я задумался. Маленький мальчик увидел убийство матери. Не каждый такое выдержит и пронесет через года. Он пережил горе, но в будущем сломался. Я должен это исправить…
Я повернулся к фронтовику:
— Петрович, расскажи лучше нам что-нибудь веселое и интересное, а то ребята киснут. Ту историю, что мне рассказывал. Про то, как ты своего первого медведя убил.
— Это можно, — Петрович поплевал на самокрутку, пригладил газетный обрывок, придал одному концу форму мундштука и закурил.
— Слухайте, значит. Совсем я салагой был, годков десять от роду, прям как Олежке сейчас. И уж очень мне с батькой на охоту хотелось сходить. Деревня наша на берегу Енисея стояла. Места дикие и тайга на тыщу верст. Уговорил я все-таки батьку с собой меня взять. Он с мужиками на медведя пошел, жир добыть для местной знахарки. Пришли на место, встали лагерем. Утром охотники собрались на вылазку, а меня в лагере оставили, кашеварить. И строго-настрого запретили отходить. Я, конечно, возмущался. Как же так! Я же охотиться пришел, дескать, сам медведя хочу убить.
