9
0Не в силах больше притворяться, что всё нормально, Шаламов практически сбежал в своё «логово». И не просто сбежал, а закрылся на ключ изнутри. Да, Вероника наверняка обо всём догадалась, наверняка ей будет больно и обидно. Но, видит бог, сейчас он просто не мог, был не в состоянии думать ещё о ком-то. Тоска и какая-то совершенно дикая, неуправляемая потребность увидеть Эм просто сводили с ума, задвигая стыд, совесть, чувство вины, благодарность, да вообще всё куда-то на задний план.
— Эдик, будешь ужинать? — тихонько поскреблась к нему Вероника.
Шаламов не ответил. Не зажигая света, не раздеваясь, рухнул на тахту. Закрыл глаза, воскресив в мыслях лицо Эм — хотя бы так. А вспомнил её лицо, губы и началось… В несколько секунд в джинсах стало до боли тесно. Он судорожно расстегнул ремень, рванул молнию, крепко сомкнул кулак и двинул резко, грубо, зло. Не об удовольствии он думал — какое, к чертям, удовольствие? Просто избавиться стремился от этого безумного напряжения, хотя бы немного и ненадолго. Разрядка наступила почти мгновенно, и настолько яркая, что пришлось стиснуть зубы до скрежета, чтоб не вырвался какой-нибудь пошлый стон.
Когда Шаламов проснулся, Вероника уже уехала на работу. Сам не ожидал, но почувствовал настоящее облегчение.
Ночное наваждение слегка приослабило тиски, и он теперь мог хотя бы связно мыслить. Например, о том, что нужно ехать в академию. Первая пара, конечно, пройдёт уже без него, но если поторопиться, то ко второй ещё можно успеть.
В который раз — а сегодня особенно — пожалел он, что так и не озаботился поиском гаража где-нибудь поблизости от дома. Эти утренние забеги до родителей изрядно поднадоели. «Сегодня-завтра — точно», — пообещал он себе. Даже купил в киоске «Из рук в руки» и сунул под ветровку.
Хмурое настроение не смог развеять даже любимец-эндуро. А на парах и вовсе сделалось невыносимо. Типы и модели экономических систем не задерживались в голове ни на секунду, ибо там господствовал полный хаос.
«Я просто съезжу к этому ресторану и всё. Ничего не буду делать. Просто посмотрю на неё. Издалека. Даже подходить не буду», — твёрдо сказал себе Шаламов.
Подходить к ней не стоило. Зачем травить душу и ей, и себе? У неё наверняка своя жизнь, как-то устроенная, налаженная. А вспоминать прошлое — это как заново вскрывать затянувшуюся рану и солью присыпать. Вряд ли ей такое нужно. Это раньше, пацаном, он считал, что можно всё исправить. Теперь же думал — содеянного не исправишь, можно, конечно, что-то попытаться придумать, как-то отвлечь, заслонить чем-то другим. Но что сделано, то сделано, и это всегда будет стоять между ними. Ведь он её не просто предал, он, можно сказать, чуть её не убил. Такое невозможно ни простить, ни забыть. И ей, наверняка, видеть его неприятно, даже горько.
