7
0Невыносимо!
Всю субботу Шаламов пребывал в какой-то прострации — наверное, сказалась бессонная ночь. Вероника с деланной весёлостью порхала по дому. Мозг против воли вёл идиотский отсчёт: двенадцать часов без Неё, пятнадцать, двадцать…
Ночью же он снова торчал в тёмной кухне до самого рассвета. Сон не шёл. И ещё почему-то стали вдруг неприятны прикосновения Вероники. Даже не то что неприятны, а непереносимы. Хотя с чего бы? Он ведь к ней действительно очень хорошо относится. Ценит её. А вот поди ж ты — она льнёт, а его прямо передёргивает. Пытается его распалить, а ему только тошно становится. И объяснить ни ей, ни себе ничего не может.
В воскресенье вечером нагрянул в гости Гайдамак. И сомневаться нечего: с проверкой — убедиться, что Шаламов при Веронике, а не где-нибудь неизвестно где с официантками всякими.
Шаламов с ним даже разговаривать не стал. Видеть его не хотел. Закрылся в своём «логове» — так Вероника называла ту единственную комнату, которую не тронула, не попыталась обустроить и украсить. Потому что чувствовала — ему это не понравится. Хотя поражалась, зачем ему вообще этот убогий совковый хлам. Шаламов и сам не мог сказать, почему так привязан к этому старью, что здесь хранил: старый магнитофон, коробки с кассетами, книгами, железками, модель фрегата, макивара, которую хотя бы следовало прикрепить к стене, но никак не доходили руки, стол, тахта под клетчатым пледом. Всё это барахло стояло в его комнате сначала в Железногорске, потом — в Адмире.
Отец предлагал «выбросить хлам» и купить новое, модное, не понимая такой сентиментальности. Шаламов презрительно фыркал, мол, никакой сентиментальности тут абсолютно нет, просто ему уютно среди знакомых с детства вещей. Хотя и слегка кривил душой. Уют уютом, но, к примеру, он никогда не забывал, что на этой тахте у них с Эм был первый раз. Такой… неистовый, безрассудный, крышесносный. До сих пор — стоило ему вспомнить — внизу живота сладко сжималось и наливалось тяжестью. И сейчас стоило подумать — как хлынули лавиной образы. Губы её, взор затуманенный, изгибы… Чёрт, этого ещё не хватало! Шаламов попытался стряхнуть наваждение. Вдруг дверь отворилась. Он резко накинул на себя комом плед, но Вероника наверняка уловила порывистое, точно испуганное движение.
«Хоть бы она не успела ничего заметить», — подумал Шаламов, чувствуя, как предательски краснеет лицо.
Она взглянула на него с лёгким замешательством, но тут же справилась с собой и вполне непринуждённо спросила:
— Эдик, пойдёшь с нами чай пить? Папа торт принёс.
— Нет, — хрипло выдохнул он, и зарделся ещё больше. Чёртов голос тоже подвёл его. Как стыдно…
Ника вышла, а Шаламов уткнулся носом в стену, стиснув зубы. Так и лежал, пока, наконец, не попустило.
