0
0И я наконец расплакалась. Саша продолжал что-то говорить, но я как будто оглохла и отупела от горя, от рыданий. И раз за разом повторяла вслух: «Я же уже не смогу без него».
Шаламов негодовал: зачем она пришла? Вот уж где верх цинизма!
Миленький! Хотя она наверняка даже не догадывается, что он всё знает. Что он её видел.
Когда он в субботу очнулся на больничной койке, когда вспомнил всё, что случилось, то даже пожалел, что выжил — настолько погано было. А то бы вон как красиво ушёл…
Называть свою фамилию и родственников он поначалу наотрез отказывался — не хотел никого видеть. Ни родителей, ни Веронику, никого. Потом уж в него вцепился въедливый мент, пришлось назваться, чтоб отвязался.
Веронике он был благодарен — забыла обиды, нашла вон его, перевела в клинику, где с него буквально пылинки сдувают, где под боком никто не кряхтит, не стонет, не требует утку. Хотя ему, если уж честно, на все эти «комфортные условия» плевать. Да и благодарность эта давила его уже как плита.
Одно в этой клинике было, безусловно, хорошо — по первому требованию кололи какое-то шикарное обезболивающее, от которого не только стихала боль, но и уплывал разум. И тогда мысли об Эм уже не разъедали душу. Получалось даже вообще о ней не думать.
Эм — это просто морок. Наваждение. Юношеская мечта, которая и тогда не сбылась, и сейчас.
— Ты ничего не поел, — хлопотала Вероника, которая буквально дневала и ночевала в его палате, обустроенной помимо прочего парочкой кресел и вполне уютным диваном, на котором она и отдыхала. — А тебе через двадцать минут надо быть в процедурном. Какие-то металлические стремена будут крепить, врач сказал.
Эти дни Вероника казалась весёлой и вовсю старалась расшевелить Шаламова. Но тот либо находился в полудрёме от уколов, либо безмолвно и неподвижно лежал, глядя в одну точку.
Немного оживал, лишь когда приходили его родители. После аварии они вдрызг разругались. Мать, конечно же, винила во всём отца — он ведь подарил «тот проклятый мотоцикл». Сына жалела, но от упрёка не смогла удержаться: «Как можно было сесть за руль пьяным и не подумать о матери?». Отец тоже обронил: «Как же ты так меня подвёл?!».
И только одна Вероника не укорила его ничем ни разу, хотя кто-кто, а уж она имела на это полное право. Вместо этого заботилась, ухаживала. Утром они гуляли в небольшом скверике — Шаламов осваивал костыли. Был, правда, неловкий момент, когда она вдруг расчувствовалась и стала ласково наглаживать его волосы, а потом склонилась к груди, поцеловала, спустилась ниже, приникла жадно… Спустя минуту он отодвинул её голову:
— Не надо. Прости, я не могу сейчас.
— Из-за лекарств, наверное, — вздохнув, предположила Вероника, поднимаясь.
«Из-за лекарств, как же!» — подумал, мрачнея, Шаламов. Какие лекарства? Это всё Эм. Отрава.
