Дунайские волны

Краем уха мне довелось услышать, как Мустафа спрашивал у него, не русский ли я, на что Хайнц-Рюдигер (именно так зовут полковничьего адъютанта), отсмеявшись, объяснил отуреченному ляху, что Гамбург – вольный город, люди там другие, а что герр капитан служит в прусских войсках, так это у них часто бывает, не в тамошней же потешной армии служить.

Кстати, я довольно быстро вспомнил, что за птица сопровождала нас от Белграда. Мустафа Джелялэттин, в девичестве Констанин Борженцкий, бежавший из Польши после неудачного венгерского восстания 1848 года в Османскую империю и, чтобы сделать карьеру, перешедший в ислам. Впрочем, ему повезло – Омер-паша, в молодости православный серб Михайло Латас, присмотрел Мустафу в качестве жениха для своей дочери, и с тех пор карьера последнего пошла в гору.

В нашей истории он погибнет лет через двадцать во время карательной кампании в Черногории. Собаке собачья смерть? Но двое из его правнуков – светочи турецкой поэзии XX века, а один из них – Назим Хикмет – популярен до сих пор не только на родине, но и в России, где он и умер в изгнании, и похоронен не где-нибудь, а на Новодевичьем кладбище.

Тем не менее прадед Хикмета действует на Мольтке, как красная тряпка на быка. При инспекции самой Силистрии, укреплений у Дуная, и восточных редутов Мольтке еще сдерживал свой гнев – артиллерия там практически сплошь английская и французская, если не последних, то предпоследних образцов, и не в самом худшем состоянии, да и артиллеристы хотя бы не похожи на здешний сброд.

Но сегодня мы осмотрели западные и южные бастионы, а самый большой из них – Меджидие – оставили на сладкое. Здесь Мольтке вообще ничего не понравилось – орудия старые и в отвратительном состоянии, а артиллеристы несут службу спустя рукава – кто-то курит рядом с пороховым складом, отчего полковника чуть не хватил удар, кто валяется на траве, а кого просто нет на посту. Но взорвался Мольтке окончательно, когда комендант гарнизона начал говорить про одного из отсутствующих караульных, что тот «просто отлучился ненадолго» и что «вот-вот будет».

Я же, в отличие от будущего светоча прусского Генштаба, вполне доволен – именно здесь и в других укреплениях юга и запада находится слабое место Силистрии. Ведь вряд ли местный гарнизон заменят, а англичан в редутах нет – все они в самом городе, в болгарском его районе, откуда, как нам радостно сообщил Мустафа, «на время войны выселили всех гяуров, чтобы они не открыли ворота для неприятеля».

«Сам же недавно еще был таким же гяуром, – подумал я, – да и те, кто туда вселился, никак не правоверные мусульмане».

На следующее утро я простился с Мольтке и Штайнмюллером, которые отбыли все с тем же Мустафой обратно в Белград.