Дунайские волны

– Он здесь прячется? – спросил Паша, ткнув пальцем в карту Одессы, показав на тот самый дом, где не так давно «ушел» мой портфель.

– Я ничего не скажу, – лицо Мишки побледнело, на лбу его выступил пот, но он старался «держать марку».

– Ну, а на нет и суда нет, – улыбнулся Паша. – Судя по твоей роже, он именно там. И мы ему потом поведаем о том, что именно ты сдал его со всеми потрохами. А потом отпустим тебя на все четыре стороны.

– Нет, не надо! Хорошо, я скажу – там он, шлимазл! Только не говорите ему, что вы узнали это от меня! И не выпускайте меня!

– Ну вот и ладушки. Расскажи только нам, где его там искать. А еще лучше, нарисуй схему.

Мы отвели Альбаца для его же безопасности в каталажку при жандармерии и отправились на легендарную Молдаванку. Дом, в котором обитал Альбац, был похож на дом Давида Марковича Гоцмана из фильма «Ликвидация». Когда жандарм постучал в переднюю дверь, из окна второго этажа выпрыгнул некто, похожий скорее на Мишку Япончика, чем на Гоцмана. Одет сей джентльмен был во фрак, фалдами которого он за что-то зацепился, так что взять его получилось проще простого. Он даже не успел достать из кармана фрака небольшой пистолет.

Поручив жандармам как следует прошерстить саму квартиру (они потом принесли пару-тройку интересных вещиц, а также привели двух девочек лет по тринадцать и двух жлобов, вооруженных пистолетами, но поспешивших сразу сдаться), мы отвезли Блювштейна в подвал управления, где мы оставили Мишеньку.

Последний находился в камере, но увы, с ножом в сердце, несмотря на то что дверь была заперта. А полицейский, поставленный его сторожить, странным образом испарился.

Не обращая внимания на Мустафу Джелялэттина, что-то бормочущего в свое оправдание, будущий великий полководец посмотрел на меня и сказал:

– Капитан, пишите. Почти все орудия – устаревшего типа, некоторые явно семнадцатого века или старше.

– Полагаю, что те пушки хотя бы были вычищены, в отличие от этого металлического хлама, – продолжил полковник. – Далее. Половина орудий нацелена на город – зачем? Вы ожидаете штурма с той стороны? А про пушкарей – язык не поворачивается назвать этот сброд артиллеристами – даже не начинайте, хуже я никогда не видел.

Лицо Мустафы стало пунцовым – хорошо было видно, как трудно ему дается сдержать свою гордую польскую натуру, тем более в моем присутствии. Ведь он невзлюбил меня с самого начала. Кстати, не без причины – каким-то образом он разглядел во мне некую несуразность, хотя, например, лейтенант Штайнмюллер свято верит, что я – немец.