Список чужих жизней

 – Да, я дал слабину, подписал согласие, позволил себя скомпрометировать… А если бы у вас похитили любимую жену? Я готов был на все – это же не значит, что я в реальности стал бы сотрудничать непонятно с кем…

– Стали бы, Борис Лаврентьевич, – вкрадчиво произнес Никита. – Не вы первый, не вы последний. Чего не сделаешь под страхом смерти или угрозы разоблачения. Но не стоит это обсуждать, история не терпит сослагательного наклонения. Если в этом состоит ваша линия защиты, то срочно ее меняйте.

– Но я действительно не совершал ничего предосудительного… – Создавалось впечатление, что Дворский искренне в это верит.

 – В ту минуту проявил преступную слабость, согласен, но это единственный мой грех… Больше никто не приходил, тем более этот демон… – Дворский непроизвольно покосился на фотографию. – Я хотел явиться в органы и все рассказать, честное слово, хотел… Но шли годы, ничего не происходило, я решил, что Старчоус мертв, – ведь шла война, многие умирали… Ну хорошо, в том, что я не сообщил органам, я тоже виноват… – Похоже, Дворский окончательно запутался. И вдруг осмелел, поднял голову.  – Но зачем, объясните? Отправился бы в лагеря, сгинул бы там через несколько лет… Но я окончил институт, стал ученым – хорошим, уверяю вас, ученым… Я принес Родине колоссальную пользу, участвовал в создании оружия, которое надежно защищает страну… Это прорыв в микробиологии, мы сделали то, что еще никто не делал на Западе… А какая польза была бы от моих костей на Колыме? Разве я не искупил свою вину честным трудом на благо Родины? Я не сотрудничал ни с какими разведками, поднимал отечественную науку…

Дворский закашлялся, упустил нить повествования.

Самое печальное, что в его словах имелась логика. Даже больше – с его арестом и посадкой советская наука понесет серьезный урон. Но не Платов выдумывал все эти законы.

Не дождавшись реакции на свои слова, ученый бессвязно повествовал дальше. Старчоуса он боялся пуще огня, это было заметно без микроскопа. Вздрагивал при каждом упоминании, отчаянно хотел перекреститься. Пару раз вырвалось из горла: «Демон, сущий демон…» Сначала был звонок, незнакомый женский голос: «С вами хотят встретиться». Почувствовал беспокойство, отправился на встречу – на Пушкинскую набережную столицы.

Никакой женщины там не было, а был Старчоус… Весь мир перевернулся, охватил лютый ужас. Тот понятливо усмехался, поедал глазами.

«Думали, про вас не вспомнят, Борис Лаврентьевич? А вы неплохо поднялись за эти годы, стали уважаемым ученым…» – Старчоус к нему присматривался, делал выводы. Конкретных предложений в тот день не поступало, но намекал весьма отчетливо: мол, не за горами тот день… Откуда он взялся в Москве? Столько лет прошло.