Князь поневоле. Большая война

Не скрываю — цена будет очень большой, для кого-то даже громадной, но ваши потомки будут…

Молчание повисло тяжелым покрывалом. Потом где-то сзади раздался хриплый голос: «А если мы откажемся?» Я повернулся к говорившему — то был высокий словак с перевязанной головой.

— Тогда вы останетесь здесь или вас отправят на рытьё окопов и траншей для наших артиллерийских батарей, которые затем будут разрушать дома ваших братьев. Выбор остаётся исключительно за вами.

Этот сложный моральный выбор они делали весь день. К вечеру, когда снег сменился холодным дождем, у нас уже было четыреста двадцать три добровольца. Четыреста двадцать три человека, готовых сменить колючую проволоку лагеря на окопы войны. Я смотрел, как их строят в колонны для отправки в тренировочный лагерь, и думал о том, что на самом деле мы даем им не свободу, а лишь право умереть за нее. Но, возможно, в этом и есть вся суть войны — в возможности выбрать, за что отдать свою жизнь.

Когда последняя группа скрылась за воротами, я остался один посреди опустевшего плаца. Дождь стекал за воротник, но я не спешил уходить. Где-то там, за линией фронта, такие же офицеры австрийской армии сейчас наверняка допрашивали наших пленных. И кто знает, может быть, в этот самый момент какой-нибудь русский солдат тоже делал свой выбор — между смертью в лагере и шансом сражаться против своей страны. Чёртова монета о двух концах. Для России эти бывшие пленные — возможность уберечь своих сынов, но точно такие же бывших пленных по другую сторону мы будем считать предателями. Но что уж поделать — такова жизнь.

Я плюнул в грязь и медленно побрел к выходу. Завтра начнется самое сложное — превратить эту разношерстную толпу в настоящих солдат. Солдат, которые должны будут стрелять в тех, с кем еще вчера делили пайку хлеба. И мне предстояло сделать так, чтобы в момент истины они не дрогнули.

Холодное утро следующего дня встретило нас тотальным молчанием. Я стоял перед строем пятисот человек на заснеженном плацу, где еще вчера лежали трупы умерших от тифа. Теперь это место было расчищено, а вместо кровавых пятен на снегу лежали трофейные винтовки — по одной перед каждым человеком. Правда, оружие было как немецким, немецким и германским. Так мы экономили оружие, которого катастрофически не хватало. Создавать части с трофеями исключительно одной страны просто не получалось — на цельные склады с вооружением мы ещё не попадали. Обычно их либо накрывали снарядами, либо враг успевал вывозить склады.

Передо мной стояли не солдаты — стояли тени. Чехи с впалыми щеками, венгры с лихорадочным блеском в глазах, словаки, чьи руки дрожали не столько от холода, сколько от голода.