2
0Некоторые говорили мне потом, что на половине экзекуции меня посчитали мертвым, и я думаю, мой отец тоже так подумал.
Он помолчал, а когда заговорил снова, голос звучал глухо:
– Дугал говорил, что, когда я упал, отец проговорил что-то невнятное и приложил руку к голове. А потом свалился как подкошенный. И больше не встал.
Птицы пробудились в зарослях вереска и начали утреннюю перекличку в еще темной листве деревьев. Голова Джейми была опущена, лица не видно.
– Я не знал, что он умер, – произнес он тихо. – Мне сказали только через месяц, когда решили, что я достаточно окреп, чтобы вынести это. Поэтому я не хоронил своего отца, как должен сын. И я не видел его могилу, потому что боялся поехать домой.
– Джейми, – сказала я. – О Джейми, милый…
Наступило молчание, показавшееся мне очень долгим.
– Но ты не должен… ты не можешь считать себя ответственным за все, – снова заговорила я. – Ты ничего не мог поделать, и ты не мог поступить иначе.
– Нет? – переспросил он. – Возможно, что и так, хотя иногда я думаю, не выбрал ли бы я другой путь, повторись все это сначала. Я понимаю, но не могу не чувствовать того, что чувствую: я довел его до смерти своими собственными руками.
– Джейми… – начала я и замолчала, ощутив свою полную беспомощность.
Некоторое время он ехал молча, потом выпрямился и расправил плечи.
– Я никому об этом не рассказывал, – произнес он отрывисто. – Но решил, что ты теперь должна это знать – я имею в виду Рэндолла. Ты имеешь право знать, что стоит между им и мной.
«Что стоит между им и мной». Жизнь хорошего человека, честь девушки, грязное вожделение, нашедшее выход в крови и страхе. А теперь, подумала я, ощущая спазм в желудке, к перечню надо добавить еще кое-что. Меня. Я впервые осознала со всей отчетливостью, что пережил он там, на окне комнаты Рэндолла, стоя с незаряженным пистолетом в руке. И я начала прощать ему то, что он сделал со мной.
Словно прочитав мои мысли, он сказал, не глядя на меня:
– Понимаешь ли ты… то есть можешь ли ты понять, почему я должен был побить тебя?
Я ответила не сразу. Понять-то я поняла, но оставалась все же одна загвоздка.
– Я понимаю, – ответила я. – И насколько возможно, прощаю тебя. Одного я простить не могу, – произнесла я громче, чем собиралась, – я не могу простить, что ты бил меня с удовольствием.
Он склонился в седле, вцепившись в переднюю луку, и очень долго смеялся. Он упивался освобождением от напряжения, но наконец откинул голову назад и повернулся ко мне. Небо уже сильно посветлело, и мне было видно его лицо, изнеможенное и одновременно веселое. Царапины на щеке казались черными в сумеречном свете.
– С удовольствием! Англичаночка, – задыхаясь, заговорил он, – ты даже не представляешь, с каким удовольствием.
