1
0На третий день Энтони на водку уже смотреть не мог. Однако он заметил и кое-что еще. Себастьян был хоть и пьяница, но далеко не глуп, судил обо всем точно и метко, в каком бы состоянии ни находился. Вечером обоим вдруг пришла мысль пойти прогуляться. Они выбрались в сад и побрели, пошатываясь, среди мокрых кустов. Энтони, как несколько более трезвый, держал факел. Однако о войне Бейсингемы думали всегда. И он решил попытаться поговорить на интересующую его тему: что за люди захватили власть во дворце. Себастьян остановился, ухватившись за ветку дерева.
– А ты не боишься? – пьяно качнувшись, спросил он Энтони.
– Боюсь, – кивнул тот. – А что поделаешь?
– А ты будь умным… Ты думаешь, я почему пью? Пока пью, я им не опасен. Эту заразу можжевеловую я терпеть не могу… с детства… Леон вот не пил… и его кабан забодал. А ты пей… Тогда она тебя тоже тут поселит… и будем оба живы…
– Послушай, – решился Энтони. – А что ей от меня нужно – ты не знаешь?
– А сам не догадываешься? – заржал Себастьян.
– Нет, ну кроме этого самого… мало, что ли, этого добра вокруг? Вон, Гален готов хоть сейчас, счастлив будет по уши… Да она меня и не зовет…
– Не… не знаю… – покачал головой Себастьян. – Да и она, может, не знает. Не она здесь главная…
– А кто? – понизив голос, спросил Энтони, оглядываясь на мокрые кусты.
– Не знаю… – зашептал ему прямо в ухо Себастьян, – но Бетти здесь так… на побегушках… Даже девка эта, Сана, сестренка ее… Я как-то шел по дворцу, слышу – бабы ссорятся. Ну, подошел, заглянул тихонечко… Смотрю – Бетти стоит, вся белая, а Санка ее ругает. И какими словами поливает, ты бы слышал… А ты говоришь – главная!
«Кто она и кто я…» – вспомнил Энтони. Да, снова все упирается в Александру Монтазьен, неприступную зеленоглазую умницу, которая видит все на двадцать шагов вперед, тогда как он, Бейсингем, от силы на два…
…Поздно вечером, когда он кое-как добрел домой, появилась Элизабет. Энтони не надо было лицедействовать: он совершенно добросовестно попытался подняться с кровати, рухнул обратно и лишь пьяно помахал рукой своей венценосной покровительнице. Та взглянула, повернулась и молча ушла.
Вернулась королева утром, когда Бейсингем мучительно размышлял, выдержит ли еще один день в обществе Себастьяна, или надо прекращать. После столь глубокого погружения в пучину древнейшего порока он еще дня три будет в таком виде, что никто ничему не удивится, а там и время пройдет…
Элизабет подошла к постели, и Энтони замер, как мышь, в норку которой тянется кошачья лапа. В глазах королевы был все тот же злой ледяной холод, что и тогда, на троне.
– Тони, – с тихой яростью сказала она, – мне хватает пьяниц во дворце и без тебя.
