0
0– Болит, – киваю я и поднимаю голову, смотря на четкую линию подбородка, легкую небритость, поджатые губы. – Я люблю тебя.
– Пять минут назад ты хотела от меня уйти, – опускает он взгляд и рассматривает мое заплаканное лицо. – Так что ни черта не стоит твое признание.
В противовес своим словам он наклоняется ниже и касается моих губ. Сначала легко, почти невесомо. Затем толкает язык внутрь, и буквально сметает из моей головы все мысли, кроме одного умоляющего вопроса:
– Но ты ведь меня не отпустишь?
– Для этого тебе придется меня убить, – отвечает он, обхватывает рукой лицо и только углубляет поцелуй. И эмоции от него перекрывают даже боль в руке.
– Больше не болит? – шепчет он, целуя шею. Я задираю голову, качаю ею и сквозь шум пульсирующей крови слышу:
– Значит перелома нет и завтра ты можешь пойти на учебу.
Все правильно. Все верно. Могу.
А еще я могу целовать его и дальше, пока хмель не выветрился.
Пока дыхание его все такое же горячее, а желание твердеет под рукой.
И я сжимаю его пальцами, глажу взад-вперед в страхе снова навлечь гнев Бориса своей озабоченностью.
Но он молчит, его губы заняты моими. Его язык заявляет на меня свои права. И мне так хорошо. Так спокойно, пусть и внутри тлеет страх, что он снова все закончит. Рассеет волшебство момента, показывая мне, каким он может быть строгим и страшным.
Чудовище? Пусть так. Но он мое чудовище. А я его не красавица.
И пока он в расслабленном состоянии, я попытаюсь спросить то, что мне важно.
Завтра он вряд ли даже потрудится на меня посмотреть. Дела займут его голову, его внимание, его жизнь.
– Борис? – пальчиками свободной руки поглаживаю стальной орган, что, кажется, только набирает силу. – Те вещи… Они были мне дороги.
Он смеряет меня раздраженным взглядом, потом переводит его на мою озабоченную руку и предлагает:
– Я готов рассмотреть их возвращение.
– Возможно все, было бы желание.
– Что мне нужно сделать?
– Перестать выкидывать номера. Стать той, кем я хочу тебя видеть. И не надеть больше ни одну из тех вещей.
– Никогда? – поджимаю губы, вспоминая свой любимый свитер, который так часто меня согревал.
Почти так же, как объятия связавшей его бабушки. Она умерла, когда мне было двенадцать. И я до сих пор помню, как она пахла мятой и ванилью. Как она смеялась в голос и учила меня печь оладьи.
– Ну, – берет он телефон и выжидающе на меня смотрит, и я киваю.
Ладно, лучше сохранить эти вещи, чем бороться за право их носить.
Парой слов он организовывает поиск разбросанных по микрорайону вещей, а я вдруг хихикаю, представляя, как будут проходить розыскные работы.
– Что? – убирает он аппарат и возвращает мою сползшую руку себе между ног.
