4
0Сказал, что тетя Соня готовит комнату к моему возвращению и будет проводить со мной все время, до его приезда...
Мама тоже звонила, и каждый наш разговор плакала в трубку. В последний раз получилось особенно надрывно:"
"– Вера, я считала тебя уже большой, самостоятельной девочкой, но ты такой ребенок… Ты мой ребенок, Вера. Самый любимый. Вера, я так по тебе скучаю. Прости!
– Да, мам, да, – терпеливо отвечала я, разглядывая на тумбе букет полевых цветов. Фиолетовы, желтые, розовые лепестки…
Почему-то слова «люблю», «простила», «скучаю» застряли комком в горле, поэтому я преимущественно отмалчивалась.
– Если бы я была рядом, ничего бы этого не случилось. Но как отец мог отпустить тебя в какой-то лагерь? Мы оба не досмотрели за тобой, дочка. Мы ужасные родители. Я – ужасная мать! Вера, если бы с тобой случилось самое страшное, я бы себя никогда не простила. Я и сейчас не могу себя простить…
– Ладно, мам, перестань.
– Вера, когда тебя выписывают? Я прилечу! Я постараюсь отпроситься с работы и обязательно прилечу.
– Не надо мам, уже ничего не надо.
Но мама, казалось, меня не слышала. Она выла в трубку и страдала точно так же, как выла бы, наверное, Лидия Андреевна, если б Люся совершила задуманное и оказалась на моем месте.
Положив трубку, я уставилась в белый потолок. Была рада, что нахожусь в палате одна, потому что стеснялась своих слез и вообще обычно старалась не плакать. Но тут просто устала. Внезапно мне стало себя так жаль… Теперь без смущения я рыдала в голос, сжимая в руках телефон. Лепестки полевых цветов раздвоились и смазались в одно мокрое разноцветное пятно.
Глава двадцатая
Глава двадцатая
Ребята навещали меня в больнице до конца смены.
Амелия приходила вместе с Марком. Циглер сидела у моей кровати и читала свои любимые сказки. Читала выразительно, по ролям, да так забавно, что мы с Василевским покатывались со смеху.
В один из последних дней, перед выпиской, в палате появились Даня и Никита.
– Знаю, вам нужно будет поговорить, поэтому, можно я первый? – наконец произнес Даня. – Вера, я не займу много времени.
Однако Даня продолжал стоять на месте, разглядывая на полу уже привычных солнечных зайчиков, которых пустило зеркало на стене. Я выжидающе сверлила Третьякова глазами, но тот все молчал. Тогда Никита усмехнулся:
– Ладно, общайся, я пока воду в вазе поменяю.
