5
0Я не говорю ни о чем другом — просто дружеское участие, ну, вы ведь не чужие люди, Сева."
"— Ты садись, — хмуро предложил Владыкин, убирая со стула стопку книг. — Я как раз кофе сварил, покурим и поговорим. Хотя, знаешь, Деля, я не очень хочу говорить об Оксане. Я только теперь понял, как мы друг друга мучили, когда были вместе. Надеюсь, ей сейчас лучше, чем было тогда.
— Настолько, что она попыталась вчера таблетками отравиться.
Из рук Владыкина выпала чашка — любимая чашка Оксанки, она всегда пила кофе только из нее. Сева, кажется, даже не заметил, что осколки разлетелись по всей кухне, он смотрел на меня круглыми от ужаса глазами и не мог вымолвить ни слова, нижняя губа тряслась.
— Ты сядь, — сказала я, уступая ему место, — а я уберу тут, пока не порезались.
Пока я сметала на совок осколки чашки, Сева так и сидел с приоткрытым ртом, машинально нашарив сигареты, но так и не сумев вынуть ни одной из пачки. Закончив с уборкой, я сама вставила Севе в рот сигарету и поднесла к кончику зажигалку:
— Затягивайся.
Он сделал затяжку, закашлялся и словно пришел в себя:
— Как… как это могло случиться? Где?
— Она у меня в клинике.
— Что она делает в твоей клинике? Опять перекраивает лицо?
— Нет, хотели устранить кое-что, но вот не успели. Ничего, отлежится — и все закончим.
— Деля, зачем? Зачем она это сделала? — Владыкин требовательно смотрел мне в глаза, а я не знала, что ему ответить.
Рассказывать о демонстративной попытке суицида из-за очередного любовника я не могла. Выдумывать чушь — стыдно.
— Сева, она очень несчастна. Ей не хватает внимания, заботы, и она пытается получить их таким вот образом. Хочет, чтобы ее жалели — это она воспринимает как заботу и проявление любви.
— Разве я ее не жалел? Я же любил ее, Деля, ну ты-то видела. Я ей такое прощал, за что любой другой убил бы. А ей было мало, мало!
— Она так устроена. Считает, что мужчина должен дать ей то, чего в детстве не дал отец.
— У тебя тоже не было отца. Разве ты требуешь от Матвея постоянного внимания?
— Я другая. Мне важна свобода и личное пространство, и я уважаю подобные желания других, потому не стараюсь влезть в чью-то жизнь глубже, чем меня там хотят видеть. У Оксанки же иначе. Ей нужно все, сразу, много.
— Деля, а я от этого устал, — горько сказал Сева, придавив окурок пальцем в пепельнице.
— Севка, ты прав. Ты совершенно прав, и я тебя понимаю. Но сейчас только ты можешь хоть как-то ее встряхнуть.
— Что, закончились кавалеры? — с кривой ухмылкой спросил он, и я буквально почувствовала, как у него до сих пор болит это.
— Не знаю. Наверное. Но это сейчас неважно. Помоги ей, Сева, я тебя очень прошу.
