Чужое зверье

– Что, бежать собрался? Красную армию предал, фашистов предал, а теперь и от бандитов деру дал? – зло прошептал Савельев. – Решил прямиком до Польши добежать? Не выйдет.

– Да стой, стой ты, – простонал «Поляк». – Не собирался в Польшу, нет у меня там никакой родни.

Алексей ослабил захват, чтобы его противник мог говорить. Тот признался в отчаянном приступе страха:"

"– Сбежать я хотел к своим, к советским. Назад. Обычный я, партийный. У меня семья в Твери, четверо детей. Я ради них фашистам наврал про Польшу и родственников, чтобы поверили, будто я против Советского Союза. А мне вернуться надо было, понимаешь? Ну пусти, прошу тебя. Все что хочешь сделаю, только скажи. Если отпустишь. Нельзя мне с бандюганами, порешат ведь. Ты видел же, чего они с «Теткой» сотворили. И меня так же на перо посадят. И тебя. Бежим лучше, «Курок». К своим вернемся – я слыхал, если вернешься и докажешь, что родине предан, то снимут все подозрения и снова на передовую отправят. Ни в лагерь не отправят, ни под суд. Значит, после войны можно домой будет вернуться. Слышишь, «Курок», домой! К детям, к жене, меня мать ждет! Она любого меня примет, дезертира, предателя, осужденного!

Перед лицом Алексея застыл скошенный взгляд «Поляка», испуганный и в то же время полный огня. Слова его, эта интонация отчаяния, когда у человека остается последняя надежда на спасение, напомнили ему Грошева, который тоже был согласен на любые меры, только бы разрешили вернуться к родным, сообщить им, что он жив.

Савельев разжал захват, и «Поляк» обмяк на земле, тяжело втянул воздух, а потом перевернулся на спину:

– Ты ведь не дурачок деревенский, да? Откуда приемы знаешь, а? Не похож ты на немецкого старосту, не умеешь служить, как пес, слишком дерзкий!

– Замолчи! – огрызнулся Савельев.

Только «Поляка» было не унять, он вдруг подтянулся, но не встал, а упал на колени перед молодым младшим лейтенантом:

– Я прошу тебя, по-человечески. Не знаю, кто ты, не знаю, как зовут. Отпусти, не сдавай бандитам. Ну что тебе это, для чего? Посмотреть, как глотку мне этот Мишка перережет? Или хочешь – сапоги тебе отдам мои? Хорошие, офицерские. Я про болото Синюшное никому не расскажу, детьми клянусь. Тебя не выдам, прошу только – отпусти. Молчать буду, скажу, что сам из плена сбежал и дошел до границы.

Лицо у мужчины стало совсем бледным, но не от лунного света, а из-за горького отчаяния. Он смотрел на парня, чье имя даже не знал, от решения которого зависела сейчас его жизнь. А тот будто окаменел, смотрел сквозь диверсанта, не видя его.

Алексей Савельев в ту секунду вспомнил снова несчастного Грошева. Как тот в полной подавленности умолял поверить ему хоть немного, дать надежду, что однажды несчастный все-таки сможет вернуться к нормальной жизни.