Женщины Цезаря

«Вот здесь решается моя судьба, – спокойно подумал Цезарь, подходя к странного вида сооружению. – В итоге приговор будет таким, какой вынесет Клустумина. Я чувствую это нутром. LIBERO – оправдание, DAMNO – обвинение. DAMNO! Должно быть DAMNO!»

В этот важный момент он заметил Красса, с озабоченным видом прохаживавшегося у входа. Хорошо! Если бы это не волновало обычно пассивного Красса, тогда все пропало бы. Но он нервничал, явно нервничал."

"– Когда-нибудь, – сказал Красс подошедшему Цезарю, – какой-нибудь деревенский пастух с краской в руке подойдет ко мне, поставит на мою тогу ярко-красное пятно и скажет мне, что я не могу проголосовать второй раз, если попытаюсь. Они метят овец, так почему не пометить римлян?

– И вот об этом ты сейчас думал?

Красс еле заметно поморщился в знак удивления:

– Да. Но потом я подумал, что метки на римлянах – это не по-римски.

– Ты прав, – сказал Цезарь, отчаянно стараясь не засмеяться, – хотя это могло бы помешать трибам проголосовать несколько раз, особенно этим городским мошенникам из Эсквилины и Субураны.

– А какая разница? – спросил Красс. – Овцы, Цезарь, овцы. Голосующие – это овцы. Бя-а-а!

Цезарь бросился внутрь, давясь от смеха. Это отучит его верить, что люди – даже такие близкие друзья, как Красс, – относятся к этой процедуре серьезно!

Приговор был – DAMNO. Попарно центурии прошли по коридорам, по двум мосткам, чтобы опустить свои таблички с буквой «D». Помощником Цезаря по контролю за голосованием был его custos Метелл Целер. Когда оба они были уверены, что окончательный вердикт действительно окажется DAMNO, Целер поставил вместо себя Коскония и ушел.

Последовало долгое ожидание. Неужели Целер забыл о зеркале? Или солнце зашло за облако? Или его сообщник на Яникуле заснул? Давай, Целер, скорее!

– Тревога! Тревога! Неприятель! Тревога! Тревога! Неприятель! Тревога! Тревога!

Как раз вовремя!

Так закончился судебный процесс и рассмотрение апелляции старого Гая Рабирия. В жутком смятении голосующие ринулись искать спасения за Сервиевой стеной, чтобы там вооружиться, распределиться по воинским центуриям и отправиться на сборные пункты.

Но Катилина с армией так и не пришел.

Если Цицерон не торопился, идя на Палатин, то у него были веские причины для этого. Гортензий ушел, как только закончил свою речь. Его, стонущего, унесли в паланкине. Менее богатый и родовитый, Цицерон не мог себе позволить такую роскошь, как паланкин. С неподвижным лицом он ждал времени голосования своей центурии, сжимая в руке табличку с буквой «L» – LIBERO. В этот ужасный день не так уж много оказалось голосующих с табличкой, на которой стояла буква «L»! Даже собственную центурию он не смог убедить голосовать за оправдание.