11
0
«Пассаж» — это было кошмарно длинное здание, то ли бывший склад, то ли барак. Мы шли по замусоренному коридору, а с двух сторон были распахнутые двери, и за ними шла всякая здешняя жизнь: где-то стирали, где-то ругались, где-то спали вповалку. Кто-то стучал клепальным молотком по медному листу, кто-то жарил на сковороде подгоревшие лепешки. Ревели младенцы. И в то же время доносились аккорды пианино (явно не электронного, настоящего). Потом в одной из дверей я увидел девушку на подоконнике — ну будто с портрета девятнадцатого века: с косой, в просвеченном солнцем желтом платье, с книгой на коленях.
— Господина случайно не интересует то, что стреляет? Имеется выбор…
— Спасибо, у него есть! — гордо отозвался Сивка.
— Прощения просим…
Казалось, не будет конца у этого дома-улицы… Но все же вот он, конец. Шагнули опять в траву.
И Сивка вдруг завопил:
— Гошка! Зайчик!
Подбежал к нам белобрысый, чуть раскосый мальчонка лет шести, в какой-то немыслимой мешковине до колен.
— Дядя Питвик, это Гошка. Ну, тот самый, который тогда с нами…
Сивка оттащил Зайчика в сторону, что-то зашептал ему.
Тот неуверенно улыбался, мигал. Кивал.
Наконец Сивка взял меня за рукав.
— Идемте…
А Гошка Заяц, приоткрыв рот, смотрел нам вслед.
— Что ты ему сказал? — поинтересовался я.
— Объяснил про вас… А еще, что скоро возьму его к себе.
— К себе… то есть к отцу Венедикту?
— Ну да!
— Ты думаешь, отец Венедикт обрадуется? — не удержался я.
— Ага!.. Мы же с Зайчиком как братья.
— П-понятно… Сивка, а долго еще идти?
— Не-а…
2Пристаня́ тянулись по берегу бывшего оврага, который после затопления сделался узким заливом или, вернее, этакой извилистой бухтой. Одно время бухту использовали для стоянки всякого мелкого флота и старых, списанных судов. Потом все хозяйство оказалось заброшенным. Тогда-то и начал расти здесь этот фантастический, никакими планами и законами не предусмотренный поселок. Убежище тех, кто не нужен Республике (и кому Республика тоже не нужна).
… Многие тропинки вели к берегу. Сюда же тянулись рельсы узкоколеек. Решетчатые мостки, развалившиеся причалы, разбитые и обгорелые дебаркадеры занимали почти всю границу воды и суши.
Скоро места сделались более глухими. Больше стало необитаемых развалин и широких, поросших белоцветом пустырей.
На краю такого пустыря, прижимаясь к остаткам бетонной косой изгороди, стояло жилище Китайца. Стены обмазаны глиной, крыша — из днища старого катера.
Китаец сидел у распахнутой двери. Колупался в обрезках жести.
