Таифская роза Адама

Она этого не заслуживает. Она старается. И как ей объяснить, что все зря, все тщетно?

— Опять про Абеда, да?

Адам ничего не ответил. Не было сил сейчас это обсуждать. Горло все еще сдавливали тиски, мучавшие его во сне."

"И только холодные потоки воды, упорно падающие мощным каскадом на напряженные мышцы, немного успокоили и вернули к реальности. Адам положил руки на кафель стены и увидел, как они дрожат. Надо срочно что-то с собой делать, нельзя вот так. Нельзя, чтобы другие видели.

Абед. Он запретил себе думать о нем. Запретил вспоминать, потому что всякий раз, когда память снова будила эти страшные страницы жизни их семьи, разделившие мир на до и после, ярость на свою беспомощность начинала клокотать, разрывая сердце.

Удар, второй, третий — глянцевая поверхность керамики трескается, в слив стекает извилистая красная змейка. Его кулаки в кровь, но боли не чувствуется, потому что самая страшная, самая сильная боль внутри. Там, где должно быть сердце, но его там уже нет. Только кусок мяса, только мышца, которая заставляет тело функционировать, перегоняя кровь с кислородом, но это все искусственно, ненатурально, словно бы он на аппарате вентиляции легких уже много лет — лежит в коме, между жизнью и смертью.

Если бы Адам мог повернуть время вспять, мог все поменять. Тысячи, миллионы раз, воя от отчаяния, он шептал проклятия Аллаху за то, что тот не дал ему шанса прозреть, не дал шанса одуматься тогда, когда все еще было можно изменить. Разве начал бы он все это, если бы знал, как все обернется. Разве влез бы в эту бессмысленную войну за власть? Власть. Власть. Его воротило от этого слова. Никто не знал, как нестерпимо тошно ему было просыпаться каждый день и думать о том, что он натворил. Как горька для него была эта идеальная, безукоризненная сладкая жизнь.

С силой сжал ушные раковины. И все равно злобный, нечеловеческий смех Мунира звенит в ушах, разрывая перепонки, словно бы он рядом, словно бы все наяву. Он помнил каждую секунду, каждую деталь тех страшных минут. Помнил, как беспомощно орал, сжимая в руках экран айфона. Помнил, как манерно эта мразь подошла к связанному Абеду и на идеальном арабском зачитала свой так называемый «приговор».