Вот когда я почувствовала, что такое настоящее счастье.
С этого и началась наша новая жизнь — столь нищая, что Вы и вообразить себе не можете, жили мы только на мою крошечную зарплату, а с нами была еще наша дорогая малышка Линъюнь, дочка Лин Шу, — ее мать вскоре тоже умерла. Так мы втроем существовали на несколько десятков юаней — не только пили, ели, одевались, но еще и книги покупали. Когда, бывало, позарез нужны были какие-то книги, мы решали месяц не покупать овощей и питаться одной соленой репой. Но если бы Вы знали, какой возвышенной, какой богатой была наша духовная жизнь! Днем я учительствовала, а он либо писал, либо читал, либо шел к крестьянам беседовать о жизни.
А вечерами — разговоры обо всем: о науках, о литературе и искусстве и особенно о современном положении в стране, порой возникали споры, а иногда мы читали то, что он написал за день. Скажу без преувеличений, он стал настоящим ученым, а я — его верной помощницей, первым читателем и первым критиком. Его энергия и воля были поразительны, он просиживал ночи напролет, а утром ополоснет лицо — и опять за работу. И настроен был оптимистически.
Бывало, я захандрю, затоскую, так он еще утешает меня. „Не надо, Цинлань, ведь если пошатнется вера в партию и социализм, то к чему вся наша работа, жизнь? Сегодняшние беды пройдут, настанет день, когда партия одолеет их. Да и беды эти оценивать можно по-разному Скажи, когда еще у меня было свободное время, чтобы просто поразмышлять? К тому же я получил возможность сблизиться с народом, узнал уйму вещей, о которых раньше не имел представления. И еще у меня есть ты. Так мне ли жаловаться на скудость жизни?“
Его позиция оставалась бескомпромиссной, неколебимой.
В 1962 году кто-то убеждал его отказаться от своих высказываний, осудить поступки 1951-го, 1958-го и 1959-го годов, выступить с самокритикой, ведь тогда, может быть, отменят наказание. А он ни в какую, напротив — решительно утверждал, что тогда существовала левая опасность, а вовсе не правый уклон.
Именно потому, что он не отступал от своих взглядов, обвинения с него не только не сняли, но еще и добавили во время культурной революции, когда Линь Бяо и „банда четырех“ возвели левачество в абсолют, обрушив на партию и страну неисчислимые бедствия.
Нет слов, чтобы описать, как подло, как бесчеловечно травили Ло Цюня. Жестокие мучения выпали и на мою долю, и, если бы не были мы так преданы нашим идеалам, нас обоих давно уже не было бы в этом мире.
Читая все это, Вы, товарищ Сун Вэй, вероятно, удивляетесь, к чему все эти длинные, подробные, может быть, нудные описания. Открою Вам одну тайну, об этом не знает даже Ло Цюнь.
Репрессии настолько подорвали мое здоровье, что жить мне осталось недолго.
5
0
