0
0Узнав, что нынче он занят и поужинать с ними не сможет, она сделалась еще печальней, чем Алекс – что, впрочем, даже шло ей, делая похожей на героиню романтической повести.
Кошкин освободился гораздо позже ужина, хотя и Виктор, и Алекс дождались его в столовой Алифановых. Ужинать толком не стал: надломил кусок пирога да выпил залпом рюмку наливки. Без предисловий перешел к главному.
– Она и впрямь была убита. Застрелена. В черепе, у виска, дыра явно от пули. Доктор говорит, что стреляли в упор. Еще на ребрах что-то похожее на следы от выстрела, но теперь уж не разберешь. Нужно матери Титовой сообщить.
Алекс ничего не ответил. Он, кажется, всегда знал, что девицу именно что убили. За что? Явно не за гребень, хоть тот и из золота. Кому она помешать могла? Учительница двадцати трех лет…
Окончательно сник и Виктор. Он еще за семейным ужином вдоволь напробовался отцовской наливки; после присоединился к Кошкину, чтоб тому не пить в одиночку, и сейчас уже с трудом ворочал языком. Однако заявил.
– Напьюсь, ей-богу… Вы как хотите, господа, а я в варьете еду. Вас не зову, Алекс, уж извиняйте. Вы-то нынче счастливчик, Лизоньки Кулагиной жених – нельзя вам. Лизонька мне как сестра – я ее в обиду не дам…
Алекс имел несчастье видеть, какая Лиза ему сестра. Но на ревность сил уже не осталось: он только помог Виктору при попытке встать на ноги, свалиться не на пол, а на диван. Где тот, запрокинув голову, через пять минут уже вовсю храпел.
– Мои поздравления, Алекс, – бесцветно произнес Кошкин. – Я о помолвке.
Он стоял у окна, курил и хмуро смотрел вдаль.
– Осуждаете? – хмыкнул Алекс.
– Ничуть. Это ваше дело. Однако я припоминаю, как вы отзывались о Елизавете Львовне прежде… деньги, все прочие блага, Алекс, ведь закончатся рано или поздно. А от супруги вам никуда не деться. До самой ее или вашей смерти.
Разговор перестал Алексу нравиться, хоть и затеял он его сам.
– Ежели с умом подойти к тратам, то не кончатся.
– Ежели с умом, – не стал спорить Кошкин, – то, может, и не кончатся.
Алекс его ровно не слышал. Злился то ли на Кошкина, то ли на самого себя. И самому же себе словно доказать что-то пытался:
– Я хоть в промышленном деле и не понимаю, Степан Егорыч, но всегда можно управляющего нанять. Или же средства в банк вложить, а жить с процентов. Да и я уж не тот, что год назад был. При одной мысли о кутежах да варьете тошно становится! И в Петербург я едва ли вернусь, если угодно знать. Нечего мне там теперь делать…
Он поднял руку – правую, искалеченную – и долго смотрел на нее в желтоватом свете единственной свечи. Прежде так внимательно смотреть избегал. Отводил взгляд, задыхаясь от глухой ненависти к самому себе и своему уродству.
